Главная | Мой профиль

Вы вошли как Гость




[ Новые сообщенияУчастникиПравила форумаПоиск ]



  • Страница 1 из 1
  • 1
WAVE WONDERS » Литература » Отечественная литература » Филипп Ванденберг
Филипп Ванденберг
milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 20:20 | Сообщение # 1 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline
Очень понравились книги этого автора.
Открыла для себя писателя Филиппа Ванденберга случайно и не так давно и, наверное, стала его поклонницей, не пропускаю ни одной его книги.
Я очень люблю историю, но у меня нет профессионального образования в этой области. Поэтому я искала такого автора, который в популярной форме, адаптированным языком, написал бы для самого широкого круга читателей о таких странах и культурах, как, например, Древний Египет, или Рим.
Понравилось аналитическое мышление и лаконичный язык Филиппа Ванденберга, к тому же в его книгах очень много истории, это самые настоящие исторические книги. Также многие из этих книг можно отнести к модному в наши дни жанру исторического детектива.
А Вы что-нибудь из его книг читали? Каковы Ваши впечатления? Ваше мнение?
 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 20:21 | Сообщение # 2 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline
А вот что можно прочитать об историке и писателе Филиппе Ванденберге и его книгах на сайте виртуального магазина "Книжный клуб семейного досуга":

http://www.bookclub.ua/read/vanderberg/

Филипп Ванденберг

Вот лишь неполный список его бестселлеров: «Пятое Евангелие», «Бегство Коперника», «Житель Помпеи», «Тайна скарабея», «Тайные дневники Августа», «Утонувшая Эллада», «Золото Шлимана», «Гладиатор», «Тайна проклятия фараонов». Он обладает безошибочным чутьем на сенсационные исторические загадки, безумные, казалось бы, гипотезы, которые в его изложении становятся удивительно правдоподобными и захватывающими.

Это происходит во многом благодаря тому, что Филипп Ванденберг – профессиональный историк, ученый с мировым именем, автор многочисленных авторитетных работ, пользующихся признанием в научном мире. Его считают одним из самых серьёзных биографов римского императора Нерона, личности весьма противоречивой, чей жизненный путь богат необычными событиями. Филиппа Ванденберга интересовали и судьбы других выдающихся исторических личностей, например, Генриха Шлимана – первооткрывателя сокровищ древней Трои, к тому же своего земляка. Об этом человеке, с юношеских лет одержимом желанием отыскать сокровища Приама, рассказывается в книге «Золото Шлимана», где также можно найти малоизвестные факты истории, относящиеся к временам древней Трои.

Другое популярное произведение Ванденберга – «Тайна проклятия фараонов», повествующая об экспедиции в места захоронения владык Древнего Египта, заставившей не на шутку поволноваться её участников. Здесь он упоминает о потрясающем открытии археологов, обнаруживших, что длинные темные туннели в пирамиде Хеопса выполняют функции телескопов и делают звезды видимыми даже днем. По мнению ученых, Великая пирамида ориентирована так, чтобы из царских покоев давать обзор южной части неба, по которой в течение года движется Сириус. Загадкам Древнего Египта, - теме, сделавшей его знаменитым, - Ванденберг посвятил несколько книг, как художественных, так и научно-популярных. О прекраснейшей в мире правительнице рассказывает книга "Нефертити - царица Египта", загадкам древних храмов посвящена книга "Тайна скарабея".

Разумеется, Филипп Ванденберг, и как ученый, и как беллетрист, не мог остаться в стороне и обойти вниманием супермодную тему столетия, поднятую Дэном Брауном в "Коде да Винчи". В основе сюжета романа "Пятое Евангелие"- крупнейший академический скандал ХХ века, разразившийся вокруг так называемых "свитков Мертвого моря". Найденные в Палестине сразу после Второй мировой войны бесценные рукописи, датированные началом нашей эры, попали в руки католических ученых, чья научная репутация была более чем сомнительна. Почему? Догадайтесь сами...

Филипп Ванденберг − один из самых успешных авторов современной Германии, что доказывает тираж в 21 млн экземпляров и переводы на 33 мировых языках. В своих книгах, изобилующих историческими и археологическими сюжетами, немец умело препарирует плоды просвещения, не чураясь и эзотерики. О единственной в истории женщине-фараоне, о «слабом» творчестве «американского Ванденберга» Дэна Брауна и об изучении русского языка гостивший на ММКВЯ писатель рассказал корреспонденту газеты ВЗГЛЯД.

− Ваше настоящее имя – Ханс Дитрих Хартель…
− Нет! Это информация из интернета, но она неверна. Забудьте об этом, это полная чушь. Кто ее распространил – загадка, «автора» не знаю ни я, ни мое издательство. Кто-то, видимо, был вынужден про меня написать…

Моя фамилия – это отдельная история. В свое время я носил фамилию моей приемной матери, а позже выяснилось, что у моей биологической матери фамилия точно такая же – немыслимое совпадение. По рождению я был Вальтер. Моя мать отдала меня другой женщине, как бы подарила, когда мне была всего неделя от роду. Так у меня появилась приемная мать, и я оставался у нее до десятилетнего возраста. Она была тоже Вальтер, так что потом, когда через «Красный Крест» отыскали мою настоящую мать, мне даже не пришлось менять фамилию. Я всегда был уверен, что ношу фамилию мачехи, которую я и считал настоящей матерью. Совершенно безумная история. Позже моя мать вышла замуж за врача, чья фамилия действительно была Хартель, но я не был им усыновлен и не мог унаследовать его фамилии. Да я бы в любом случае не стал ничего от него наследовать, потому что терпеть его не мог. Когда у меня появились первые большие деньги – это было после выхода моей первой книги, опубликованной под псевдонимом и ставшей мировым бестселлером, − в финансовом управлении поинтересовались, на какое имя я бы хотел оформить налоговые документы. Я ответил, что зарабатываю под тем именем, которое выбрал себе сам, и тогда они предложили придать псевдониму Ванденберг юридический статус. С тех пор это моя официальная фамилия. Смена имени зафиксирована в специальной бумаге.

− А откуда взялся псевдоним Ванденберг?
− Из телефонной книги Мюнхена. Когда я написал мою первую книгу, мой издатель сказал, что из этого может выйти мировой бестселлер. «Но вам еще нужно подобрать себе хороший псевдоним, − добавил он. – Найдите до завтра какой-нибудь подходящий вариант». Я взял мюнхенскую телефонную книгу и, ткнув в нее наугад ручкой, попал на фамилию Мюллер. Это не годилось – Мюллеров в Германии пруд пруди. Сделал вторую попытку – выпал Ванденберг. Я позвонил издателю, и он сказал – да, это то, что нужно!

− Насколько я понимаю, речь шла о книге «Тайна проклятия фараонов».
− Да. Ее совокупный тираж во всем мире составил четыре с половиной миллиона экземпляров. В ней расследовались обстоятельства загадочной смерти археологов. Собственно, это была научно-популярная книга, но в ней было кое-что абсолютно новое по тем временам (дело было в 1970-х). Новизна заключалась в том, чтобы писать солидные научные книги в романном ключе, вводя в текст собственную персону. В «Тайне» я пишу о том, как проводил исследования, как ездил в Египет, рассказываю, с кем там встречался. Описываю, как принес результаты своих исследований директору каирского национального музея. Я ведь пришел к выводу, что погибших археологов было более тридцати. Директор отметил, что собранные мной факты весьма интересны. А я, тогда еще журналист, сказал себе: «Ну, об этом последнем интервью, разговоре с директором, ты можешь забыть – оно к делу не относится». Возвращаюсь домой, а через неделю открываю газету и читаю: вчера умер директор каирского национального музея. Причем умер он в тот момент, когда из музея выносили золотую маску Тутанхамона – ее собирались везти на выставку в Лондон. О том, что я вам сейчас рассказал, я написал в предисловии к книге, и это, конечно, выглядело захватывающе. История, которая всегда состояла из одних дат, ожила, и чтение стало увлекательным. В этом и заключался в те времена весь секрет.

− Интерес к истории и археологии у вас, насколько я понимаю, с детства – вы ведь учились в классической гимназии.
− Ну да, это создало некие предпосылки. Хотя бы постольку, поскольку я учил древние языки. Что было для меня важно, так это возможность пользоваться первичными, а не вторичными источниками. Это было большим преимуществом.

− У вас было давнее намерение написать необычную научно-популярную книгу или вы нашли новый подход неожиданно?
− Это действительно было неожиданностью. Когда садишься и пишешь что-то запланированное, ты уже проиграл. Писатель должен ощущать потребность в том, чтобы донести до людей свою тему – ту, которая постоянно с ним, которая не дает ему покоя. Именно это я вновь и вновь чувствую при работе над каждой моей книгой. Я подхожу к моим темам очень осторожно. Обычно я собираю материал к трем книгам одновременно. Нельзя ставить себе задачу писать по книге в год. В какой-то момент из трех тем выкристаллизовывается одна, и мне становится ясно: вот об этом я должен рассказать! И читатель видит, что автор пишет не потому, что он просто хочет что-то написать и заработать денег, а по вдохновению. И в этом тоже заключается маленький секрет успеха.

− Вам всегда легко проводить разыскания на месте или бывают трудности?
− Ну конечно бывают, вы и сами знаете, как это происходит в журналистике. Темы ведь и умирают тоже. Вы приступаете к какой-то истории, но вскоре понимаете – нет, истории не получится. Это нормально. Должен сказать, что мой журналистский опыт мне очень помогает. Но не следует уравнивать журналиста с писателем – между ними огромная разница. В свое время мне повезло, причем повезло в силу моей наивности. Свою первую книгу я задумал как иллюстрированную серию – сейчас это замечают, если я об этом говорю. Каждая глава должна была быть отдельным томом иллюстрированного издания. Впоследствии это воплотилось в яркую книжную форму. Такой удачей я обязан именно тому, что был тогда еще довольно наивным автором. Позже я стал заботиться о том, чтобы каждая глава либо содержала законченную историю, либо резко обрывалась, завершалась кульминационным моментом, заставляя читателя тут же переходить к следующей главе и ни в коем случае не откладывать продолжение на завтра.

− Как вы относитесь к тому, что вас иногда сравнивают с Дэном Брауном? Вас не раздражает этот медийный стереотип?
− В моей карьере есть один изъян. Он состоит в том, что я пишу по-немецки. Пишу на языке, на котором в Европе говорит более ста миллионов человек, но который все же остается немецким языком. Дэн Браун – американец, у него американские агенты. А у меня немецкие. Для меня это оказывается неким препятствием. Я не придаю Дэну Брауну никакого значения. Я знаю, где его корни, знаю его слабые стороны. Сильных не знаю. Книги Дэна Брауна и мои в Германии выпускает одно и то же издательство. Дэн Браун кое-что у меня списал. Свою книгу примерно на ту же тему, что использована в «Коде да Винчи», я написал за десять лет до появления Дэна Брауна. В этой книге присутствовало то, что есть во всех моих книгах – ловушка. Речь идет о романе «Сикстинский заговор». Там выстраивается некая ошибочная конструкция. Она не столь уж важна, но это нечто такое, что не соответствует фактам и идет вразрез с результатами моих исследований. То же самое можно найти в «Коде да Винчи». Поэтому мне забавно видеть слоган «Ванденберг – немецкий Дэн Браун». На самом деле все наоборот: Дэн Браун – американский Ванденберг.

− Вас интересует продвижение ваших книг в России?
− Да. Успех в вашей стране дает мне повод для гордости. Вообще я несколько избалован судьбой. Начальный период моей жизни был довольно убогим, а затем я вдруг как будто бы оказался на солнечной стороне, тогда как раньше стоял на теневой. Мои книги продаются во всех европейских странах, а своим первым визитом в Россию я горжусь в особенности. Точно так же как и тем, что семь моих книг издано в Китае. Есть ли у меня неосуществленные мечты? Да. Я хочу издаваться в Индии.

− Что скажете о Москве?
− С точки зрения немца, который здесь еще не бывал и только смотрел на карту, Москва, несомненно, относится к Европе, но она все-таки ужасно далеко. Одна разница во времени чего стоит. Так что от Москвы ждут чего-то экзотического. Но на самом деле Москва почти такая же, как Берлин, здесь жизнерадостные люди, приветливые читатели. И прекрасные рестораны. Я всего этого не ожидал.

− Ваш приезд приурочили к презентации вашей новой книги «Наместница Ра». О чем она?
− О первой женщине, которая взошла на трон фараонов. История эта привлекла меня прежде всего своей таинственностью. Это действительно была женщина, как свидетельствуют изображения. Сохранились рельефы и даже картины, на которых она запечатлена. Она фигурировала в качестве мужчины – очевидно, в целях защиты. Ни до, ни после этого женщин-фараонов не бывало. Она носила искусственную бороду, при этом была очень умна и красива. Историки знают о ней немного, но основные события ее жизни известны. Так что было несложно написать роман, заполняющий лакуны в ее биографии.

− Как вы думаете, какая из двух основных разновидностей чтива будет в ближайшее время популярнее – художественная литература или нон-фикшн?
− Есть одна отчетливая тенденция, которая сейчас очень активно проявляется в Германии и, полагаю, в России тоже, хотя я не знаю российского рынка. Явление, о котором я говорю, называется термином infotainment, возникшим в результате совмещения слов information и entertainment. Например, у нас в Германии популярны телепередачи, посвященные тем или иным историческим событиям. Основательности им придают фрагменты хроники и прочий старый визуальный материал, а некоторые сцены разыгрываются актерами. Такие передачи пользуются огромным успехом, поскольку людей одновременно информируют и развлекают. Кстати, «Тайна проклятия фараонов» тоже экранизируется немецким телевидением. Хорошие шансы на будущее появляются у того, чем я занимаюсь уже более тридцати лет. Мне неважно, получу ли я Нобелевскую премию, я не так беден, как Гюнтер Грасс. Infotainment – это действительно мое. Всем тем, что мне довелось изучать (включая русский язык, который я учил в течение одного года), я занимался в игровом, шутливом ключе. Так, чтобы это развлекало, доставляло удовольствие и радость. И книги я пишу точно так же.

Источник: http://www.vz.ru/culture/2009/9/11/325197.html

 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 20:23 | Сообщение # 3 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline
Филипп Ванденберг: Вот ответы на вопросы читателей, которых я сердечно приветствую. Я бы хотел, что бы такие серьезные и оригинальные вопросы задавали журналисты, с которыми так часто приходится работать автору.

Как становятся писателями? Этому можно научиться, как, например, живописи? Существуют ли какие-либо курсы или учебная литература? С чего бы вы посоветовали начать? И куда затем отсылать свои работы? Петроний [02:43; 8 февраля 2007 г.]

Писателями не становятся. Писателями рождаются. Все попытки стать знаменитым писателем чаще всего ни к чему не приводят. Это полезно лишь в плане самообразования. К сожалению, жизнь иногда проходит мимо нас: мы что-то пишем, а кто-то другой решает за нас, захотят ли это читать. Курсы писателей я бы вам не советовал. Лучше всего: писать, писать и еще раз писать. И потом предлагать свои работы издательствам. Желательно лично!

Что послужило толчком для написания первой Вашей книги, то есть, как Вы поняли, что Ваше призвание – быть писателем? Александра [00:05; 7 февраля 2007 г.]

Первую книгу я написал из досады. Я работал журналистом и хотел опубликовать статью «Проклятие фараонов» в журнале. Мой главный редактор посчитал, что эта тема никому не интересна. Тогда я за свой счет провел расследование и выяснил, что более тридцати археологов умерли при довольно странных обстоятельствах. Среди них был и мой главный свидетель, у которого я брал интервью буквально неделю назад. Я сел и написал 350 страниц, потом пошел в издательство и мне сказали: «Супер!», дали мне много денег, и книга стала мировым бестселлером.

Какая личность, произведение оказало на Вас наибольшее влияние, изменило Ваш внутренний мир? Александра [00:05; 7 февраля 2007 г.]

Должен вас разочаровать. У меня нет примеров для подражания. Тем более в литературе. Я – это я. Главный лозунг в жизни писателя.

Как долго длится Ваша писательская карьера? Леська [16:15; 8 января 2007 г.]

Я пишу с 1973 года. Сейчас я работаю над тридцатой книгой.

Все ли Ваши книги связаны с исторической тематикой? Не пробовали ли Вы писать о чём-то другом? Леська [16:15; 8 января 2007 г.]

Самыми успешными книгами (если брать мировые тиражи – 21 миллион экземпляров) являются триллеры и книги, действие в которых разворачивается в настоящее время.

Если бы у Вас была возможность совершить одно путешествие в прошлое, куда бы Вы отправились и почему? Александра [17:40; 7 февраля 2007 г.]

Мне нравится жить в настоящем времени. При случае можно оглянуться назад.

Назовите Ваше любимое место на Земле. Александра [17:40; 7 февраля 2007 г.]

Есть разные места: вилла Акселя Мунте «Сан Мишель» на острове Капри, Ки Уэст во Флориде, сад «Мирабельгартен» в Зальцбурге, Дельфы в Греции.

Для многих людей история и археология в частности - это не просто развлечение или работа, а нечто большее. А чем для Вас является прошлое? И что Вам дает его разгадка? Александра [17:40; 7 февраля 2007 г.]

Прошлое играет для меня большую роль. Как мы можем постичь настоящее, не зная своего прошлого?

Какая историческая личность наиболее Вам близка и почему? Александра [17:40; 7 февраля 2007 г.]

Никто. Звучит несколько нескромно: наверное, я сам.

Не хотели бы Вы написать книгу об истории Украины? В нашей истории Вы также сможете найти много интересных тем, не раскрытых нашими писателями. Григорий [11:20; 12 января 2007 г.]

Извините: я недостаточно подкован в этой области, слишком мало знаю об истории Украины.

А не собираетесь ли Вы, в Украину? Григорий [11:20; 12 января 2007 г.]

Почему бы и нет, при условии, если меня пригласит издательство.

Хочется узнать, над чем Вы сейчас работаете, и как скоро выйдет Ваша новая книга. Валентина Краснокутская. [12:33; 17 января 2007 г.]

Моя новая книга, которая выйдет в феврале 2008, как всегда большой секрет. Это будет триллер, события будут происходить в Риме, Мюнхене, Антверпене и в замке на Рейне.

Что вы думаете о таком явлении в литературном мире, когда книги пишут одни люди, а выходят они под другим именем – весьма известным? Петроний [02:43; 8 февраля 2007 г.]

Я не встречал таких книг. А если бы мне предложили, сказал бы: «Фу».

Каким образом вы выбираете темы для своих произведений? Ведь все книги, которые изданы в украинском Книжном Клубе, очень интересны широкому кругу читателей, Вы попадаете точно в цель. Татьяна [15:19; 18 января 2007 г.]

Успешный автор прежде всего должен быть читателем. И как читателя, меня, в большинстве случаев, интересуют темы, которые интересуют и других читателей.

Вы описываете многие события так, словно были их очевидцем. Насколько точно Вы следуете историческим фактам? Галина Владимировна [14:46; 6 февраля 2007 г.]

Написание книги – это трудоемкий процесс. Это исследования, исследования, исследования.

Влияют ли Ваши личные, в частности, религиозные, убеждения на трактовку исторических фактов? Валентина Краснокутская. [12:33; 17 января 2007 г.]

Ну конечно. Если бы я не был воспитан монастыре, я думал и писал бы об этом иначе.

Бывали ли Вы в Египте? Если да, то какое чувство у Вас возникло, когда Вы находились рядом с этим Чудом Света – пирамидами? Таня [20:52; 31 января 2007 г.]

Забавный вопрос. После своей двадцатой поездки в Египет я перестал считать. Возле пирамиды Хеопса я чувствую себя ничтожно маленьким и незначительным.

Скажите пожалуйста, а хотелось бы Вам самому прожить жизнь фараона, и, что ценного Вы взяли бы из этого опыта? Чепурная Изабелла [21:06; 25 января 2007 г.]

О, Боже, нет! Быть Ванденбергом намного интереснее.

Назовите Вашу любимую книгу – свою и других писателей. Ольга [10:07; 17 января 2007 г.]

Любимые книги: Аксель Мунте «Книга из Сан Мишель», Генрих Шперл «Feuerzangenbowle» («Пунш из каминных щипцов»), Гомер «Илиада» (конечно же на языке оригинала).

Какую Вы музыку любите слушать? Зоя [20:05; 17 января 2007 г.]

Классическая: Моцарт, Бах. Джаз: свинг в исполнении Глена Миллера, Дюка Эллингтона, Каунта Бейси.

Какую роль женщины играют в Вашей судьбе? Александра [17:40; 7 февраля 2007 г.]

Женщины играют большую роль в моей жизни. Я уже второй раз женат. О любовницах мы лучше умолчим.

Дафна – это идеал женщины для Вас? Была ли в Вашей жизни реальная женщина, подобная ей? Очнева Инна [14:41; 13 января 2007 г.]

У всех женщин, которые встречаются в моих романах, есть реальные прототипы. У мужчин, впрочем, тоже. У многих героев было даже по два прототипа.

Можете ли Вы рассказать о Вашем самом неординарном поступке? Александра [17:40; 7 февраля 2007 г.]

Необычный поступок? Да, таких поступков было очень много. Я только не знаю, сочтете ли вы их необычными. Когда в середине семидесятых открыли «Оракул мертвых» в Эфире (Греция), он находился под землей, я был вторым человеком Новой эры, которого туда допустили. Я стоял на мягком полу, который оседал при каждом шаге. Позже я узнал, что это была кровь от жертвоприношений, превратившаяся в гумус. В лаборатории в Каире в 1977 я провел целый час наедине с мумией фараона Рамсеса II. Я рассматривал ее с такого близкого расстояния, что мог заметить щетину. Вдруг правая рука мумии поднялась на несколько сантиметров вверх. Когда я об этом думаю, до сих пор дрожу от страха. В тот же год я попросил, чтобы меня закрыли в гробнице Тутанхамона. Я видел завораживающие видения, о которых я даже говорить не хочу. А что касается настоящего времени – второй раз я женился в Лас-Вегасе, все было как в сказке. Необычной была также для меня поездка в Лондон на собственном ролс-ройсе. Но самое необычное то, что этому ролс-ройсу почти сто лет, и когда-то он принадлежал Киплингу, автору «Книги джунглей». И так далее – я просто теряюсь в догадках.

Мне очень понравился роман «Гладиатор», и я нахожу там множество параллелей с романом Г. Сенкевича «Камо грядеши». Знакомы ли Вы с этой книгой? Петроний [02:43; 8 февраля 2007 г.]

Ну вот. В «Гладиаторе» совсем другой сюжет.

С огромным интересом прочитала Ваше "Пятое Евангелие"! Скажите, а Вы сами верите в существование такого свитка? Анна [22:55; 30 декабря 2006 г.]

Если честно, есть целый ряд апокрифических евангелий. Их не признает церковь. Это бесконечный спор!

Вы читали роман Дена Брауна "Код да Винчи"? Если да, то скажите, как Вы относитесь к историческим версиям, выдвинутым в этой книге? Ваш роман "Пятое Евангелие" затрагивает, фактически, ту же тему, но полемизируя с ней. Например, в том, что касается картины Леонардо да Винчи "Мона Лиза", а также многом другом. Я задаю этот вопрос, зная, что Вы историк, а не только писатель. Григорий [11:20; 12 января 2007 г.]

Что касается «Кода да Винчи», я придаю большое значение тому, что моя книга «Сикстинский заговор» стала мировым бестселлером еще тогда, когда господин Браун был учителем английского языка в Новой Англии. И было бы лучше, если бы он не переписывал Ванденберга. Я это могу доказать.

В Вашей книге "Нефертити - царица Египта" Вы пишете: "В 1970 году город Бразилиа покинули все его жители, никто больше не решался упоминать это название, через короткое время город забыли - сельва снова завоевала свою территорию. Приблизительно так выглядела история города Бразилиа" [с. 185]. А разве сейчас город Бразилиа с населением, перевалившим за два миллиона, не является ли столицей Бразилии? Елена [23:39; 6 февраля 2007 г.]

Вы неправильно поняли этот отрывок. Прочитайте его еще раз.

Насколько Вы придерживались настоящих источников в книге "Тайна скарабея", особенно в том, что касается реальной судьбы Бент-Анат? Действительно ли она погибла от руки Рамзеса, была ли шпионкой, действительно ли стала безымянной? Liam [12:25; 22 января 2007 г.]

Многое в истории Древнего Египта до сих пор неясно, и возможно, уже никогда не прояснится. Я касался этой темы в своих произведениях.

Как Вы относитесь к христианской церкви? А как относится церковь к Вам после выхода книги "Пятое Евангелие"? VADIM [19:17; 8 февраля 2007 г.]

Католическая церковь, а она вот уже 2000 лет разбирается в щепетильных вопросах, отреагировала молчанием.

Ваша книга "Пятое Евангелие", безусловно, интересная. Но не считаете ли вы, что она способна лишить ее читателей веры в Бога? А из истории нашей страны нам хорошо известно, к чему приводит повальный атеизм. Руслан [15:51; 8 февраля 2007 г.]

Да, безусловно, вы правы. Книга опасна. Но опасно и поведение Католической церкви. Вспомните мрачное Средневековье, инквизицию и казни ведьм, и сравните нынешнее бездействие церкв

Ваши книги очень напоминают передачи ВВС о исторических событиях. Не по Вашим ли книгам их снимают?Галина Владимировна[14:46; 6 февраля 2007 г.]

Литературные критики тоже считают, что у меня англосаксонский стиль письма.

Как вы относитесь к нравам древних греков? Интересно ваше личное мнение, так сказать, резюме к роману "Дочь Афродиты". Николай Викторович[12:47; 30 января 2007 г.]

Я старый гуманист. Мне нравятся древние греки и их прошлое.

К какой конфессии Вы относитесь? ДП[10:10; 11 января 2007 г.]

Ни к какой конфессии я не отношусь. Слава Богу! Хватит того, что меня воспитывали францисканцы и иезуиты.

Я мечтаю стать египтологом и побывать в экспедиции. Я слышала, что эту профессию можно приобрести в Европе. Сложно ли стать египтологом и куда лучше поступать? Матвеева Елена

Вам предстоит тернистый путь. Насколько прекрасна профессия египтолога, настолько же редки специальности, которыми нужно для этого овладеть. И потом, следует принять во внимание жесткую конкуренцию. Самые известные кафедры египтологии находятся в Турине, Париже и Берлине.

От всего сердца
Ваш ФИЛИПП ВАНДЕНБЕРГ

 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 20:27 | Сообщение # 4 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline

О сюжете:
Одно преступление порождает другое... Как разорвать замкнутый круг? Ведь впереди – только костер!
Изнасилованная, обвиненная в колдовстве, Афра бежит из родного города, прихватив с собой лишь одежду и шкатулку, которую завещал ей отец. Но даже в монастыре, где беглянка нашла приют, ее красота и образованность вызывают недовольство и зависть монашек. Их козни вынуждают девушку тайком покинуть обитель. И только надежда найти свою единственную настоящую любовь не дает Афре пасть духом.
Таинственный манускрипт, хранящийся в заветной шкатулке, снова и снова навлекает несчастья на свою владелицу. Ведь именно за этот документ Папа Римский Иоанн объявил щедрое вознаграждение...

Проклятый манускрипт

Обложка: Переплет
Страниц: 480
Формат: 135x205 мм
Издательство: «Клуб Семейного Досуга»
Год издания: 2007

Сообщение отредактировал milagros - Среда, 30.12.2009, 20:28
 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 20:30 | Сообщение # 5 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline
Проклятый манускрипт

Пролог

Следы дьявола

Ночь, глубокая ночь повисла над кафедральным собором Страсбурга. На фоне неба возвышался неф без башен, похожий на нос выброшенного на берег корабля. Собор был по-прежнему огромен. Из узких переулков до Соборной площади изредка доносился лай собак. Даже вонь города, которая ощущалась на площади днем, казалось, заснула. Это был час крыс. Жирные всклокоченные звери, проголодавшись, вылезали из своих нор и сновали среди отходов, в изобилии разбросанных повсюду. Они уже давно нашли ход внутрь собора через колодезную шахту в здании. Но там, куда люди приходили в поисках душевного утешения, не было поживы для крыс.

Через полчаса после полуночи тихий шорох привел соборных крыс в волнение. И они быстро, насколько это позволяли их ожиревшие тела, исчезли в щелях. Только голые хвосты торчали то тут, то там. Шорох подобрался ближе, стал громче. Казалось, что камень трется о камень. Потом снова — скрежет, царапанье, опять скрежет — казалось, что дьявол царапает стену длинными острыми когтями. И вновь все стихло. Было слышно, как сыпется на пол песок.

И вдруг как будто налетел сильный ураган — могло показаться, что по хорам собора прогрохотала повозка. Потом послышался треск лопнувшего песчаника. Словно от землетрясения, задрожали изящные стрелы арок. Взметнулась огромная туча пыли и достала до самых отдаленных уголков собора. И снова все стихло, и вот уже крысы полезли из своих щелей.

Вероятно, прошел час, когда скрежет и царапанье возобновились, как будто невидимый каменотес принялся за строительство собора. Или это Люцифер огромным ломом пытался сокрушить собор? Можно было буквально почувствовать, как пришла в движение каменная кладка. И так продолжалось час за часом, пока не начал сереть восход. Но еще никто из жителей Страсбурга не заметил, что произошло ночью с собором, предметом их гордости.

Рано утром пономарь отправился в собор. Главный портал был закрыт, как он и оставил его вчера вечером. Войдя в неф кафедрального собора, пономарь потер глаза. Посреди нефа, там, где продольный неф переходил в поперечный, лежали обломки — части тесаного камня, выпавшего из свода.

Подойдя ближе, пономарь заметил слева от себя стрелу арки, частично висевшую в воздухе, — у нее исчез пьедестал. Повсюду были разбросаны каменные осколки, похожие на завонявшийся корм, недоеденный каким-то чудовищем. Ничего не понимая, пономарь рассматривал картину разрушения, не в состоянии сдвинуться с места. Наконец он с криком, как будто за ним гнались фурии, бросился прочь из собора и побежал так быстро, насколько позволяли его старые ноги, к строительному бараку — рассказать о том, что он видел своими собственными глазами.

Архитектор, знаток своего дела, известный своим мастерством и точностью расчетов далеко за пределами страны, не сказал ни слова, увидев, что случилось ночью. Будучи по своей природе более склонным к научным расчетам, физике и арифметике, он сильно противился всяческим суевериям. Но сегодня утром он впервые всерьез засомневался. Разрушить собор могло только чудо. А если посмотреть на аккуратно вынутое основание купола, то все это было очень похоже на чудо, на дьявольское чудо.

Новость распространилась со скоростью пожара: сначала по городу, а потом и в его окрестностях заговорили о том, что дьявол хочет разрушить Страсбургский собор, потому что он, творение рук человеческих, будет ближе к небу, чем это хотелось бы нечистому. И вскоре уже появились первые очевидцы, утверждавшие, что той злополучной ночью видели черта. Среди них был и землемер, очень богобоязненный человек, едва ли не святой. Он прилюдно заявлял, что ночью видел хромую фигуру с козлиной ногой, кружившую вокруг собора огромными скачками.

И с тех пор никто из жителей Страсбурга не отваживался войти в гордый собор, пока не появился епископ Вильгельм и не окропил его во имя Всевышнего святой водой.

И пока новость распространялась вниз по Рейну, пока каменщики, резчики и каменотесы пытались выяснить, не было ли естественных причин происшествия с их собором, необъяснимое случилось в другом месте. В Кельне, где мастер Арнольд хотел построить собор по образцу Амьенского, ночью каменные фигуры Марии и Петра, святых, которым был посвящен недостроенный собор, пришли в движение. Со стоном, как будто тяготясь собственным весом, они сдвинулись с пьедесталов, повернулись, словно в танце, вокруг своей оси и упали головой вниз — не одновременно, как при землетрясении, а словно сговорившись, по очереди, в одну и ту же ночь.

Каменотесы, первыми вошедшие в собор после той ночи, увидели жуткую картину. Руки, ноги и головы с трещинами, похожими на улыбки, появившимися на камне от падения, были разбросаны по всему полу, словно дешевые внутренности, продающиеся на рынке неподалеку. И хотя каменотесы славились твердостью характера, некоторые из них заплакали от бессильной ярости. Другие испуганно озирались, не выглянет ли из-за колонны Сатана собственной персоной, гнусно ухмыляясь и скрежеща зубами.

Внимательней присмотревшись, каменотесы нашли в руинах золотые монетки, стоившие целое состояние, что для многих стало доказательством того, что черт всегда платит щедро. Мужчины с презрением смотрели на блестевшие монеты, и ни один не решался подойти к проклятому месту ближе, чем на десять шагов.

Наконец на место происшествия прибыл епископ, полуодетый и всклокоченный, как будто его только что выдернули из объятий конкубины. Бормоча себе под нос молитвы — или это были проклятия? — он оттеснил зевак и оглядел разрушения. Увидев золото, епископ стал собирать монетки. Одна за другой они исчезали в карманах его стихаря. Каменотесы возразили было, что это дьявольские деньги, но тот нетерпеливо отмахнулся от них и заметил, что деньги есть деньги, и вообще это не дьявол, а он лично год и день тому назад велел замуровать золотые монеты в пьедестал святого Петра, для потомков.

Конечно же, ему никто не поверил. Потому что епископ славился своей жадностью и никто не удивился бы, если бы он взял деньги у самого дьявола.

Три дня спустя на Рейн вернулись купцы и принесли весть о том, что в Регенсбурге, где строительство собора продвигалось быстрее всего, тоже появился дьявол. Город полнился слухами. Говорили, что жители обходят собор, стоящий в сердце города, десятой дорогой, и даже среди бела дня опасаются повстречать нечистого. Были даже такие, которые боялись дышать, потому что считали, что зловоние, давно поселившееся в узких переулках, есть не что иное, как дыхание дьявола, и если оно проникнет внутрь, то разъест душу, как яд алхимика.

Таким образом, погибла дюжина граждан Регенсбурга, все очень набожные и причащенные, среди них — четыре монахини женского монастыря Нидермюнстер, до которого от собора рукой подать, потому что предпочли скорее задохнуться, чем принять то, что Люцифер хотел вдохнуть в их легкие.

С тех пор в монастыре Нидермюнстер монахини постоянно служили вигилию, молились беспрестанно, денно и нощно, в надежде изгнать дыхание дьявола прочь из города. Они курили фимиам в дырявом котелке, свисавшем с потолка церкви и постоянно поддерживавшемся в движении. Весившая целый центнер конструкция производила столько дыма, что застилала набожным женщинам глаза и мешала читать молитвы из часослова. Некоторые от подобного метода изгнания дьявольского дыхания сходили с ума. Они ничего не соображали и бесцельно бродили по улицам. Некоторые теряли сознание, что для многих служило доказательством того, что дьявол побывал и в Нидермюнстере.

Виновником этой истерии, которая не обошла стороной и самых солидных граждан, были таинственные события в соборе, достоверность которых, тем не менее, очень печалит хронистов, так как известно, что чем дальше от дня происшествия, тем труднее установить истину.

Так, торговец мехами из Кельна утверждал, что своими собственными глазами видел, как южная башня Регенсбургского собора в одну ночь осела на целый этаж. Хозяин передвижной выставки клялся жизнью своей седой матушки, что западный портал собора, хоть он, как и положено порталу, сделан из камня, расплавился, будто сделанный из воска. Истинно же то, что однажды утром цокольного камня портала не оказалось на месте и его так и не нашли. Истинно также исчезновение замкового камня свода в куполе нефа. Отсутствие камня вполне могло разрушить собор. И помешали этому только высокое мастерство архитекторов того времени и их смекалка.

Слухи поползли, когда стало известно о сходных случаях в соборах Майнца и Праги, в церкви Святой Марии в Данциге и Фрауенкирхе в Нюрнберге. Даже в Реймсе и Шартре колонны и стрелы больших соборов начали шататься, рушились капители и галереи, вынутые из кладки невидимой рукой. Из Бургоса и Толедо, Салисбери и Кентербери путешественники приносили известия о том, что людей якобы погребало в соборах под осыпавшимися камнями.

Это было великое время для проповедовавших покаяние, которые бродили по стране, хныча и скуля, и, простирая руки, демонстрировали народу земную юдоль. Бич высокомерия объединился со сладострастием и, конечно же, тут не обошлось без дьявола. Господь Бог терпит его только затем, что хочет приструнить высокомерие человеческое. И таинственные происшествия — не что иное, как доказательство недовольства Всевышнего богатством и роскошью больших соборов. Было бы заблуждением полагать, что соборы Западной Европы строятся навечно. Разве не доказывают последние события обратное? И разве не может любой из этих больших соборов, которые пометил Люцифер, обрушиться в любую минуту?

В своих пламенных речах проповедники не пощадили ни народ, ни духовенство, даже епископы попали под общую гребенку. В тени Кельнского собора проповедник Геласиус обрушился на безответственный, безбожный народ, которому важны только власть и богатство. Горожанки, говорил он, продались дьяволу, потому что носят платья со шлейфами, похожие на павлиньи хвосты. Если бы женщинам нужен был хвост, то Господь давно бы им таковой предоставил. Нет, и высокое духовенство не является исключением в подобного рода глупостях, раз носит желтые, зеленые и красные ботинки — на каждой ноге разного цвета.

Если монахи и обычные священники, не говоря уже о епископах, удовлетворяют свои прихоти с бродяжками, нисколько этого не скрывая, то они скорее состоят в союзе с дьяволом, чем со Всевышним. Каждый знает, что епископ охотнее превозносит бюст своей конкубины, нежели тело Господне. И если трое пап борются за место главного наместника на земле и каждый предает другого анафеме, как будто тот еретик, то Страшный Суд уже не за горами, и потому не следует удивляться, что дьявол поселился в Божьем доме.

Обливаясь слезами и стеная, слушатели бежали прочь. И если одни бросали робкие взгляды на шпиль фронтона, то другие, словно звери, уползали оттуда на четырех лапах, плача, как дети малые, которых отец напугал страшной карой. Благородные господа срывали с голов бархатные шапки и топтали ногами украшения из перьев. Дамы прямо на улице снимали с себя свои бесстыдные платья, откровенно обнажавшие словно натертые воском груди, с длинными рукавами, достававшими едва ли не до земли. Чернь и нищие, которых это совершенно не касалось, потому что Библия и так им обещала Царство Небесное, дрались за одежду и рвали дорогие платья, чтобы каждый мог взять себе кусочек.

В городе царило смятение, и богатые горожане закрывали двери и выставляли охрану, как во время чумы и холеры. И даже за закрытыми дверями старались сдерживать кашель и чих, ведь это считалось признаком духа дьявола, который выходит из тела. Ночью слышались шаги дозорных, которые, вооруженные пиками размером с дерево, маршировали по переулкам. А еще, что обычно бывало только в страстную пятницу: бани, приюты греха, пустовали.

На следующее утро граждане Кельна проснулись с привкусом горечи во рту. Его мог оставить только дьявол. Большинство вышли из дому позже обычного. Над собором кружили большие черные птицы. В это утро их карканье напоминало скорее беспомощный плач младенца. Восходящее солнце искупало центральный портал собора в ярком свете. Торцы здания еще лежали в тени и поэтому казались мрачными и зловещими, не такими, как обычно. Даже каменотесы, которым были нипочем ни ветер, ни буря и которые давно продолжили работу, дрожали без причины.

И именно каменотесу бросился в глаза прикорнувший на ступенях собора мужчина. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и что-то бормотал себе под нос. Это было неудивительно. Чужестранцы и ремесленники часто ночевали на ступенях собора. Но после такой ночи, как эта, когда все стали недоверчивы, каждый чужак привлекал к себе внимание. Его длинная одежда была поношена и напоминала черные рясы проповедников, которые вчера вечером привели город в настроение, которое сопутствует концу света. И действительно, подойдя ближе, каменотес узнал брата Геласиуса, пообещавшего накануне жителям Кельна Страшный Суд. Руки у проповедника дрожали. Застывший взгляд был устремлен в пол.

На вопрос каменотеса, действительно ли он проповедник Геласиус, тот ответил кивком, так и не подняв головы. Каменотес уже хотел уйти и заняться работой, когда проповедник неожиданно открыл рот. Но вместо слов оттуда выплеснулась струя черной крови и, как ручей, залила всю его изношенную одежду.

Насмерть перепуганный, каменотес отпрянул, не зная, что делать, и оглядываясь в поисках помощи. Но вокруг не было никого, кто мог бы ему помочь. Показывая на свой открытый рот пальцем, Геласиус издавал булькающие звуки, словно сумасшедший из богадельни. И только теперь понял каменотес, он даже увидел: проповеднику вырезали язык.

Каменотес вопросительно посмотрел на проповедника. Кто же так жестоко лишил его голоса?

Геласиус согнул залитые кровью дрожащие пальцы и прижал их ко лбу справа и слева. И, чтобы удостовериться, что каменотес его понял, он приложил левую руку к собственному заду и сделал движение, изображая длинный хвост.

Потом проповедник в последний раз поднял взгляд, и ужас стоял в его глазах.

Каменотес перекрестился и в панике бросился прочь. Как он мог понять, что беда, постигшая города и посеявшая в людях страх и ужас, имела совершенно естественное объяснение, источник которой крылся в запертой шкатулке — похожей на ящик Пандоры, — однажды открыв которую, вся страна должна была повергнуться в смятение? А в ней был кусок пергамента, за который многие готовы были убить. Во имя Господа или просто так.

Если бы только каменотес знал, что случилось двенадцать лет назад, в год 1400 от Рождества Христова, он бы понял. А так этого не произошло. Никто не мог понять этого. Ведь страх — плохой советчик.

 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 20:32 | Сообщение # 6 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline
Проклятый манускрипт

1. Год 1400 от Рождества Христова.

Холодное лето

Когда подошло время рожать, Афра, служанка ландфогта* Мельхиора фон Рабенштайна, взяла корзину, с которой она обычно ходила за грибами, и из последних сил потащилась в лес за усадьбой. Никто не научил девушку с длинными косами необходимым движениям, которые нужно делать при родах, потому что ее беременность до сих пор оставалась незамеченной. Афра быстро сообразила, что рост плода можно скрыть под широкими грубыми платьями.

* Ландфогт — в средневековье: управляющий имперским районом, назначаемый непосредственно королем. (Прим. перев.)

На последнем празднике урожая Мельхиор, ландфогт, оплодотворил ее на полу большого сарая. От одной мысли об этом Афре становилось дурно, как будто она напилась тухлой воды или наелась червивого мяса. Перед ее глазами стояла картинка: мерзкий похотливый старик с черными, крошащимися, как гнилое дерево, зубами навалился на нее сверху, его маленькие глазки жадно блестели. Обрубок его левой ноги, к которому выше колена была прикреплена деревяшка, чтобы ландфогт мог ходить, дрожал от возбуждения, словно собачий хвост. Грубо удовлетворив свое желание, ландфогт пригрозил Афре прогнать ее со двора, если она хоть словом обмолвится о том, что произошло.

Опозоренная, стыдясь случившегося, Афра молчала. Только священнику исповедовалась она в происшедшем, надеясь, что он отпустит ее грех. Это действительно принесло некоторое облегчение, потому что каждый день в течение трех месяцев она читала пять раз «Отче наш» и столько же «Радуйся» — в качестве искупления. Но когда Афра обнаружила, что мерзкий поступок ландфогта оставил последствия, ее обуяла беспомощная ярость, и она стала плакать ночи напролет. В одну из этих бесконечных ночей Афра приняла решение избавиться от бастарда в лесу.

И вот теперь она, повинуясь инстинкту, влезла на дерево и широко расставила ноги, надеясь, что нежеланная жизнь выпадет из нее, словно из отелившейся коровы. Это было ей знакомо. На влажном стволе ели росли опята, желтый пластинчатый гриб распространял едкий запах. Сильная боль угрожала разорвать тело на части, и, чтобы заглушить крик, Афра впилась зубами себе в плечо. Легкие дрожали, впитывая запах грибов. Этот запах казался некоторое время опьяняющим, и так было до тех пор, пока нечто живое в ней не выпало на мягкий лесной мох: мальчик с темными, как у ландфогта, космами и настолько сильным голосом, что девушка испугалась, что ее обнаружат.

Афра замерзла. Она дрожала от страха и слабости и была не в состоянии собраться с мыслями. Ее план разбить новорожденному голову о ствол дерева, как обычно убивали кроликов, провалился. Но что же теперь делать? Словно в угаре, девушка выбралась из одной из юбок (она носила две, одну поверх другой), разорвала ее на части и вытерла кровь с маленького тельца новорожденного. При этом она сделала странное открытие, на которое поначалу не обратила внимания, потому что думала, что от волнения обсчиталась. Но потом пересчитала еще раз и еще: на левой руке ребенка было шесть крошечных пальцев. Афра испугалась. Божественный знак! Но что он значит?

Словно в трансе, она запеленала новорожденного в оставшиеся от ее юбки лоскутки, положила в корзину и повесила, чтобы защитить от диких зверей, на нижнюю ветку ели, послужившую ей акушерским креслом.

Остаток дня Афра провела в стойле с животными, чтобы избежать взглядов батраков. Ей хотелось остаться наедине со своими мыслями и вопросом, что мог значить тот божественный знак: шесть пальцев на руке. О своем намерении убить новорожденного она давным-давно забыла.

По Библии Афра знала историю маленького Моисея, который, брошенный матерью, плыл по Нилу в корзине, пока его не выловила оттуда принцесса и не дала ему достойное образование. Не более чем в двух часах ходьбы протекала река. Но как отнести туда ребенка незаметно? Кроме того, у Афры не было крепкой корзинки, которой можно было бы доверить малыша.

Погруженная в мрачные мысли, с наступлением сумерек девушка подалась в людскую под крышей фахверкового дома. Напрасно пыталась Афра заснуть: хотя тайные роды отняли у нее много сил, она не могла сомкнуть глаз. Все ее мысли были о новорожденном, который беспомощно висел на ветке в корзине. Наверняка он замерз и плакал, привлекая внимание людей и зверей. Охотнее всего Афра встала бы и в темноте пошла в лес, чтобы проверить, все ли в порядке, но это показалось ей слишком опасным.

Так и не успокоившись, на следующее утро она стала ждать подходящей возможности незаметно выскользнуть со двора. Это удалось ей только ближе к полудню, и Афра босиком помчалась в лес к тому месту, где вчера родила. Задыхаясь, она остановилась и стала искать ветку, на которую повесила корзинку с новорожденным. Поначалу девушка подумала, что от волнения заблудилась, потому что корзинки и след простыл. Афра попыталась сориентироваться. Неудивительно, что события последнего дня исказили ее восприятие. И она уже хотела пойти в другом направлении, когда в нос ей ударил резкий запах грибов, а когда она глянула на землю, то увидела на мху темные пятна крови.

Почти каждый день бегала потом Афра в лес в поисках останков своего брошенного ребенка. Горничной она говорила, что ищет грибы. И каждый раз действительно находила довольно много грибов: желтые лисички, и толстые боровики с блестящими шляпками, и осенние опята — столько, сколько могла унести; но ни следа, ни какого-либо указания на то, что могло случиться с новорожденным, она не могла отыскать, равно как и душевного покоя.

Так прошел год. Настала осень, и низкое солнце окрасило листья в красный цвет, а хвойные иглы — в коричневый. Мох впитывал холодную влагу, как губка, и дорога в лес становилась все труднее и труднее, и постепенно Афра потеряла надежду найти какие бы то ни было следы своего ребенка.

Прошло еще два года, и, хотя обычно время лечит все раны, которые наносит жизнь, Афра так и не смогла оправиться от страшного потрясения. Каждая встреча с Мельхиором, ландфогтом, оживляла воспоминания, и девушка пускалась наутек, едва заслышав глухой топот, издаваемый его деревянной ногой. Мельхиор тоже избегал ее, по крайней мере так продолжалось долго, до одного сентябрьского дня, когда Афра собирала яблоки на большом дереве за амбаром, маленькие зелененькие яблочки, которым из-за дождливого лета так и не удалось вызреть. Поглощенная нелегкой работой, Афра не заметила, как подкрался ландфогт, стал под лестницей и стал заглядывать ей под юбку. Нижних юбок она не носила, поэтому до смерти перепугалась, увидев сладострастные взгляды мужчины.

Нимало не стыдясь, Мельхиор грубо заорал:

— Спускайся, ты, маленькая сучка!

Испугавшись, Афра послушалась приказания, но, когда сластолюбец попытался грубо прижать ее к себе и изнасиловать, стала сопротивляться и ударила его кулаком в лицо так сильно, что у него из носа хлынула кровь, как у свиньи, которую режут, и его грубые одежды окрасились кровью. Свирепого ландфогта сопротивление девушки, казалось, только раззадорило, потому что он не только не отпустил ее, а, напротив, как безумный, потянул на землю, задрал юбки и вынул из штанов свое хозяйство.

— Давай, давай! — прохрипела Афра. — Давай, у тебя получится навлечь на меня еще раз несчастье, которое, кстати, и твое тоже!

На секунду Мельхиор остановился, как будто придя в себя. Афра использовала этот миг, чтобы выкрикнуть:

— Твой последний поступок не остался без последствий! Мальчик, с точно такими же кудрявыми волосами, как у тебя!

Мельхиор неуверенно посмотрел на нее.

— Ты лжешь! — наконец крикнул он и добавил: — Маленькая сучка!

Потом ландфогт отпустил ее. Но вовсе не для того, чтобы узнать о подробностях, а чтобы поносить и ругать.

— Грязная шлюха, думаешь, я не раскусил тебя? За твоими словами не стоит ничего, кроме желания шантажировать меня! Я тебя научу, как вести себя с Мельхиором, подлая ведьма!

Афра вздрогнула. Все вздрагивали, когда слышали слово «ведьма». Женщины и священники осеняли себя крестным знамением. Достаточно было обвинения в колдовстве, не требовалось никаких доказательств, чтобы началось безжалостное преследование.

— Ведьма! — повторил ландфогт и в сердцах плюнул на землю. Потом оправил одежду и быстро заковылял прочь.

По лицу девушки бежали слезы, слезы бессильной ярости, но Афра с трудом поднялась. В отчаянии она прижалась лбом к лестнице и громко всхлипнула. Если ландфогт объявит ее ведьмой, то никакого шанса уйти от судьбы у нее нет.

Когда слезы высохли, Афра оглядела себя с ног до головы. Лиф разорван, юбка и блуза пропитаны кровью. Чтобы избежать расспросов, Афра залезла на самую верхушку дерева. Там она дождалась, пока стемнеет. После донесшегося издалека звона к вечерне она наконец решилась выбраться из укрытия и вернуться на двор.

Ночью ее терзали мучительные мысли и образы. К ней приближались палачи с каленым железом, деревянные машины с колесами и иглами только и ждали, чтобы вонзиться в ее юное тело. Этой ночью Афра приняла решение, которое должно было изменить ее жизнь.

Никто не заметил, как вскоре после полуночи Афра украдкой выбралась из людской. Она осторожно избегала половиц, которые могли скрипнуть, и, не выдав себя ни звуком, добралась до крутой лестницы, спускавшейся зигзагом вниз с чердака. В кладовой, где висела женская одежда, девушка осторожно связала тюк из платьев и взяла себе первую попавшуюся пару ботинок, которую нашла в темноте. Босиком она вышла из дома через черный ход.

Во дворе ей в лицо, словно жесткая плетка, ударил влажный туман, и Афра пошла по направлению к большому амбару. Хотя туман застилал луну и звезды, она уверенно шла по дороге. Путь был ей знаком. На маленькой калитке рядом с большими воротами Афра отодвинула деревянный засов и открыла ее. Никогда прежде девушка не замечала, что, когда эту дверь открывают, она издает жалобный звук, как старая кошка, которой наступили на хвост. Скрипящая дверь напугала Афру до полусмерти, а когда одна из четырех собак ландфогта залаяла, страх просто парализовал ее. Сердце ушло в пятки, и девушка не двигалась с места. Вдруг чудесным образом пес перестал лаять. Кажется, никто ничего не заметил.

Афра пробиралась в заднюю часть амбара, где для защиты от влажности пол был покрыт широкими деревянными досками. Там, под последней половицей, Афра спрятала свою единственную ценную вещь. Несмотря на то что в амбаре было темно, хоть глаз выколи, девушка все же сумела пробраться к своему тайнику (наступив при этом босой ногой на мышь или крысу, которая с писком умчалась прочь) и вынула плоскую, завернутую в мешковину шкатулку. Эта шкатулка была ей дороже всего остального. Осторожно, стараясь не производить лишних шорохов, Афра выбралась со двора ландфогта, который был ей домом с двенадцати лет.

Афра знала, что ее отсутствие будет замечено уже рано утром, но она была уверена, что ее вряд ли будут искать. Тогда, три года назад, когда старая Гунхильда не вернулась с полевых работ, никого это не взволновало, и можно считать скорее случайностью, что егерь ландфогта нашел ее труп, висевший на липе. Женщина повесилась.

К тому времени как упал туман, Афра шла в темноте уже полчаса. На краю леса она пошла в западном направлении. Девушка попыталась сориентироваться. Она и сама не знала, куда идти. Главное, прочь, прочь от ландфогта Мельхиора. Вздрогнув, она остановилась и прислушалась к ночным звукам.

Где-то раздался странный шорох, немного похожий на шепот и бормотание маленького ребенка. Пройдя немного дальше, Афра наткнулась на ручей, внезапно возникший на опушке леса. От воды поднимался ледяной холод, и, хотя беглянке просто необходимо было глубоко вдохнуть, она дышала очень поверхностно. Она совершенно выбилась из сил. Босые ноги болели. И тем не менее Афра не решалась надеть драгоценные ботинки, которые несла в узелке.

У корней кряжистой ивы, прямо рядом с журчащей водой, Афра опустилась на землю. Она подтянула ноги и спрятала руки в рукава платья. И в полудреме ей пришла мысль о том, не слишком ли она поспешила, решившись на побег.

Конечно, Мельхиор фон Рабенштайн был отвратительным негодяем, и кто знает, что он с ней еще мог бы сделать; но разве это хуже, чем погибнуть где-то в лесу от голода или от холода? Есть Афре было нечего, у нее не было крыши над головой, и она совершенно не знала, где она и куда ей идти дальше. Но кончить свои дни, как ведьма, на костре? Из туго набитого узелка Афра вынула широкую плотную накидку, укрылась ею и решила немного отдохнуть.

О сне нечего было и думать. Слишком много мыслей роилось у нее в голове. Когда Афра открыла глаза после бессонной ночи, у ее ног плескался и переливался в солнечном свете ручей. От воды поднимались белые облачка пара. Пахло рыбой и илом.

Она никогда не видела географических карт, только слышала, что такое бывает: пергамент, на котором нарисованы реки и долины, города и горы — крохотные, как с высоты птичьего полета. Что это, чудо или колдовство? Афра нерешительно взглянула на бегущую воду.

«Куда-то же должен течь этот ручей», — подумала она. «По крайней мере можно попробовать», — решила девушка и пошла вниз по течению. Каждый ручей ищет свою реку, а на каждой реке стоит город. Поэтому Афра взяла свой узелок и зашагала вдоль ручья.

По левую руку от нее на опушке леса светились красные ягоды клюквы. Афра насобирала полную пригоршню и свободной рукой стала отправлять себе в рот. На вкус они были кислые, но это ощущение пробудило в ней желание жить, и она ускорила шаг, как будто нужно было успеть к определенному часу.

Должно быть, было около полудня и Афра успела пройти около пятнадцати миль, когда обнаружила большое поваленное дерево, лежавшее поперек ручья и служившее мостом. На другом берегу ручья была утоптанная тропка, ведущая на просеку.

Внутренний голос подсказал Афре, что переходить на другой берег не нужно, и, поскольку у нее не было конкретной цели, она пошла куда глаза глядят, вдоль ручья, пока ей в нос не ударил запах дыма — верный признак человеческого жилья.

Афра задумалась над тем, что отвечать на вопросы, которые ей, конечно же, зададут. Молодая женщина, одна — все это вызывало недоумение. Она была не слишком хорошей выдумщицей. Жизнь научила ее только суровой реальности. Поэтому девушка решила отвечать на все вопросы правду: что ландфогт ее изнасиловал, теперь она бежит от его приставаний и готова взяться за любую работу, за которую ей дадут хлеб и крышу над головой.

Она еще не успела собраться с мыслями, когда лес, сопровождавший ее день и ночь, внезапно закончился и уступил место долине. Посреди долины стояла мельница, а ритмичное постукивание водяного колеса было слышно за полмили. С безопасного расстояния Афра наблюдала за тем, как на юг поехала телега, запряженная волами, нагруженная туго набитыми мешками. Все это производило такое мирное впечатление, что Афра, не задумываясь, направилась к мельнице.

— Эй, ты откуда и что тебе здесь нужно?

В окне верхнего этажа старого фахверкового дома показалась широкая голова с редкими волосами, припорошенными чем-то белым, с дружелюбной ухмылкой на лице.

— Вы, наверное, мельник в этой красивой местности? — крикнула Афра и, не дожидаясь ответа, добавила: — На два слова!

Широкое лицо исчезло в окне, и Афра направилась ко входу. И тут же в дверях появилась женщина с полными плечами и округлыми формами. Она выжидающе сложила руки на груди. Не сказав ни слова, женщина окинула Афру недовольным взглядом, как непрошеного гостя. Наконец появился мельник. Он заметил неприязненный вид жены, и выражение на его поначалу приветливом лице немедленно сменилось другим.

— Цыганка какая-нибудь, из Индии? — презрительно ухмыльнулся он. — Из тех, которые не говорят на нашем языке и не крещены, как евреи? Мы не подаем, а таким, как ты, и подавно!

Мельники были известны своей скупостью — одному Богу известно, почему так сложилось, — но Афра не позволила себя испугать. Ее пышные темные волосы и загоревшая от работы на улице кожа могли создать впечатление, что она принадлежит к народу цыган, которые приходили с востока и проносились по стране, как стая саранчи.

Поэтому она уверенно, едва ли не злобно ответила:

— Я знаю ваш язык так же хорошо, как и вы, и крещена я тоже, хотя это было и не так давно, как крестили вас. Ну что, теперь выслушаете меня?

Эти слова моментально изменили враждебное отношение мельничихи на прямо противоположное, и она нашла для Афры приветливые слова:

— Не принимай его слова близко к сердцу, он добрый, благочестивый человек. Но не проходит и дня, которым Бог позволяет настать, чтобы какие-нибудь боящиеся работы оборванцы не стали у нас попрошайничать. Если бы мы всем что-то подавали, самим есть было бы нечего.

— Я не попрошайничать пришла, — ответила Афра, — я ищу работу. Я была дворовой служанкой с двенадцати лет и работать умею.

— Еще один едок на мою голову! — возмущенно завопил мельник. — У нас двое подмастерьев и четверо маленьких голодных ртов, нет, иди дальше, не отнимай у нас время! — при этом он махнул рукой в ту сторону, откуда она пришла.

Афра увидела, что с мельником ничего не получится, и хотела уже уйти, когда полная женщина ткнула своего мужа кулаком в бок и попыталась образумить:

— Служанка мне бы не помешала, а если она еще и работящая, то почему бы нам не воспользоваться ее услугами? По ней не похоже, что она нас объест.

— Делай, что хочешь, — обиженно заявил мельник и исчез в доме, чтобы продолжить работу.

Мельничиха, извиняясь, пожала плечами.

— Он добрый, благочестивый человек, — повторила она и подтвердила свои слова кивком головы. — А ты? Как тебя зовут-то?

— Афра, — ответила девушка.

— А как у тебя с набожностью?

— Набожностью? — смущенно переспросила Афра. С набожностью у нее было не очень. Это нужно было признать. Она была в ссоре с Богом, с Господом, который так плохо с ней обошелся. Всю свою жизнь она соблюдала заповеди Церкви, исповедовалась в малейших провинностях и отрабатывала епитимью. Почему же Господь Бог отвернулся от нее?

— Наверное, с набожностью у тебя не очень хорошо, — сказала мельничиха, заметив колебания Афры.

— Ничего подобного! — возмутилась та. — Я принимала все святые таинства, которые положены мне по возрасту, а «Аве Мария» я могу прочесть даже по-латыни, чего даже большинство священников не могут, — и, не дожидаясь, пока мельничиха отреагирует, начала: — Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum, benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui…

Мельничиха сделала большие глаза и в благоговении сложила руки на своей огромной груди. Когда Афра закончила, женщина неуверенно сказала:

— Поклянись Господом и всеми святыми, что ты ничего не украла и тебя не в чем упрекнуть. Поклянись!

— С удовольствием! — ответила Афра и подняла правую руку. — Причина, по которой я стою у ваших дверей, заключается в безбожности ландфогта, который силой лишил меня невинности.

Мельничиха поспешно осенила себя многократным крестным знамением. Наконец она сказала:

— Ты сильная, Афра. И наверняка справишься.

Афра кивнула и пошла за мельничихой в дом, где бушевали четверо маленьких детей — самому младшему из них было, наверное, года два. Когда они увидели незнакомку, старшая, девочка лет восьми, закричала:

— Цыганка, цыганка! Пусть она уйдет!

— Не обращай внимания на детей, — сказала толстая мельничиха. — Я им строго-настрого запретила разговаривать с незнакомыми. Как я уже говорила, здесь бродит много голодранцев. Воруют, как сороки, не останавливаются даже перед похищением детей, спокойно торгуют ими.

— Чужая ведьма должна уйти! — повторила старшая девочка. — Я ее боюсь.

Произнося ласковые слова, Афра попыталась подольститься к детям. Но когда она попыталась погладить старшую девочку по щеке, малышка расцарапала Афре лицо и закричала:

— Не трогай меня, ведьма!

Наконец путем долгих уговоров матери удалось угомонить разбушевавшихся детей, и мельничиха показала Афре ее угол в большой темной комнате, занимавшей весь верхний этаж мельницы. Здесь, под недоверчивым взглядом мельничихи, Афра положила свой узелок.

— И откуда только молодая девушка может знать «Аве Мария» по-латыни? — поинтересовалась толстуха, которую глубоко потрясли познания Афры. — Ты, случаем, не сбежала из монастыря, где такому учат?

— Да что вы, госпожа мельничиха, — засмеялась Афра, не ответив на вопрос, — все именно так, как я сказала, и никак иначе.

Повсюду в доме раздавались звуки вращающегося колеса, прерывавшиеся ритмом пенящейся воды, плескавшейся в глубине на лопастях колеса. Первые ночи Афра не могла уснуть, но постепенно привыкла к новым шорохам. Ей даже удалось завоевать доверие детей мельника. Работники относились к ней предупредительно, и, казалось, все начинало налаживаться.

Но на праздник Сесилии и Феломены пришла беда. Темные низкие тучи проносились над землей, гонимые ледяным ветром. Сначала начался небольшой дождь. Он все усиливался, а потом с небес словно обрушились полноводные горные ручьи. Ручей, вращавший мельницу, ширина которого обычно не превышала десять локтей, вышел из берегов и стал похож на бушующую реку.

Деваться было некуда, и мельник открыл шлюзы, а работники начали поспешно копать яму, чтобы разделить несущуюся массу грязной воды. С ужасом наблюдал мельник за тем, как огромное колесо вращалось все быстрей и быстрей.

Четверо суток спустя небеса сжалились и дождь утих, но ручей продолжал бушевать, вращая колесо мельницы с огромной скоростью. По ночам мельник дежурил, чтобы через короткие промежутки времени смазывать деревянные осевые подшипники говяжьим жиром, и уже думал, что все самое страшное позади, когда на шестой день рано утром случилась катастрофа.

Казалось, что дрожит земля. С громким треском колесо раскололось натрое. Не встречая препятствий, вода перелилась через плотину и затопила нижний этаж мельницы. К счастью, все ее обитатели находились на верхнем этаже. Дети испугались и спрятались в юбках матери, бормотавшей одну и ту же молитву. Афра тоже испугалась и от страха вцепилась в Ламберта, самого старшего из работников мельницы.

— Нужно выбираться отсюда! — закричал мельник, увидев полностью затопленный нижний этаж. — Вода подмывает стены. Падение мельницы — только вопрос времени.

Мельничиха всплеснула руками и, плача, воскликнула:

— Святая матушка Марта, помоги нам!

— Сейчас она мало чем может помочь, — недовольно проворчал мельник и обратился к Афре приказным тоном: — Ты позаботься о детях, а мы посмотрим, что можно спасти.

Афра взяла младшего на руки, а девочку за руку и осторожно стала спускаться по крутой лестнице.

На нижнем этаже образовался клокочущий водоворот. В грязно-коричневой воде плавали две табуретки, деревянные ботинки и дюжина мышей и крыс. Зловонная жижа доходила Афре до колен. Она прижала к себе малыша, а старшая так вцепилась в ее руку, что стало больно. Девочка хныкала, но не пролила ни слезинки.

— Потерпи, уже скоро, —попыталась Афра подбодрить малышку.

В стороне от мельницы стояла телега, которую крестьяне в этой местности использовали для того, чтобы перевозить мешки с зерном. Афра посадила детей на телегу и велела не двигаться с места; потом повернулась. Ей нужно было привести остальных детей. Мокрые юбки тянули к земле, когда она снова очутилась в воде. Она уже добралась до лестницы, когда ей навстречу вышла мельничиха с двумя остальными детьми.

— Что тебе еще здесь нужно?! — воскликнула женщина.

Афра не ответила и пропустила мельничиху. Потом девушка поднялась на верхний этаж, где мельник со своими работниками складывал пожитки, попадавшиеся ему под руку.

— Убирайся, дом вот-вот может упасть, — закричал мельник на Афру. Теперь и она услышала, как скрипят сваи фахверкового дома. Из каменной кладки между деревянными балками вываливались куски камня и падали на пол. В панике работники бросились на лестницу и скрылись из виду.

— Где мой узелок? — взволнованно спросила Афра.

Мельник неохотно покачал головой и кивнул на тот угол, в котором она оставила свои пожитки несколько дней назад. Афра прижала его к себе, как сокровище, и на минутку остановилась.

— Да пребудет с тобой Господь! — голос мельника, который уже спускался вниз, вернул ее в реальность. Внезапно девушка почувствовала, что всю мельницу шатает, как корабль на волнах. Держа узелок перед собой, она поспешила к лестнице и успела сделать всего два или три шага, когда над ней рухнул потолок. Балки, державшие его, надломились и упали в клубах пыли, как подкошенные соломинки.

Афру ударило по голове, и на секунду ей показалось, что она теряет сознание, а потом девушка почувствовала, как кто-то крепко схватил ее за руку и потянул за собой. Она безвольно последовала за ним по воде. Очутившись наконец на суше, она осела на землю.

Ей казалось, что она видит сон о том, как у нее на глазах мельница зашаталась и с той стороны, где было колесо, медленно осела, подобно забитому быку. Раздался страшный скрипучий звук, похожий на тот, когда буря вырывает с корнем старое дерево, и Афра замерла. Потом все стихло, и настала жуткая тишина. Слышно было только клокотание воды.

Внезапно из-за низких туч показалось солнце и осветило всю картину. Остатки мельницы поднимались из воды, как остров, а вода кружилась и пенилась, прокладывая себе путь. Мельник смотрел неподвижным, почти что безучастным взглядом прямо перед собой, прижав руки ко рту. Дети испуганно глядели на родителей. Один из работников по-прежнему держал Афру за руку. Из руин дома поднимался мерзкий гнилостный запах. Крысы с писком пытались выбраться из руин.

Чтобы спала вода, потребовались весь день и вся следующая ночь, которую они провели в деревянной хижине неподалеку. Молчали все, даже дети.

Первым заговорил мельник:

— Вот оно как, — начал он, беспомощно всплеснув руками и потупив взгляд. — Ни крыши над головой, ни еды, ни денег. Что-то теперь будет?

Мельничиха повернула голову в одну сторону, потом в другую.

Обращаясь к Афре и работникам, она тихо сказала:

— Идите своей дорогой, найдите себе новое пристанище, место, которое даст вам заработок. Вы же видите, мы все потеряли. Единственное, что у нас осталось, — это наши дети, и я не знаю, чем мне их кормить. Вы должны понять…

— Мы понимаем тебя, мельник, — кивнул Ламберт, работник. У него были рыжие всклокоченные волосы, торчавшие во все стороны. Сколько ему было лет, он и сам бы не сказал, но морщины вокруг глаз свидетельствовали о том, что он уже не молод.

— Да, — подтвердил другой работник, по имени Готфрид. В отличие от Ламберта, он был молод и не любил долгих речей. На добрую голову выше Ламберта, широкоплечий и бородатый, с не очень длинными прямыми волосами, он был почти красив и походил скорее на горожанина, чем на работника мельницы.

Афра только молча кивнула. Она сама не знала, как жить дальше, и ей было трудно сдержать слезы. Несколько дней она вела размеренный образ жизни, у нее была работа, еда и постель. Эти люди были добры к ней. А что теперь?

На следующий день ранним утром Афра и работники тронулись в путь. Готфрид знал одного зажиточного крестьянина, двор которого находился на холме за долиной. Тот был жадюгой и скупердяем, гордым, как павлин в курятнике, из-за чего его называли исключительно Пауль-павлин, но, когда Готфрид привез ему зерно на помол, предложил ему работу и хлеб, на случай если у него что-то изменится.

По дороге к Хагельштольцу они почти не разговаривали. И только спустя много часов Ламберт начал живописно рассказывать истории из своей жизни, большей частью выдуманные, но ни Готфрид, ни Афра к ним не прислушивались. Оба были слишком поглощены мыслями о себе и о том положении, в котором они внезапно оказались.

Вдруг Ламберт прервал свои словоизлияния вопросом:

— Скажи-ка, Афра, как так вышло, что ты одна-одинешенька бродишь по стране, как будто бежишь от кого-то? Это довольно необычно для девушки твоего возраста, и, кроме того, это опасно.

— Нет ничего опаснее жизни, которой я жила раньше, — насмешливо ответила Афра, и Готфрид удивленно посмотрел на нее.

— До сих пор ты не сказала ни слова о своей жизни.

— Какое вам дело? — отмахнулась Афра.

Такой ответ заставил Ламберта призадуматься, по крайней мере он надолго замолчал. Добрую милю они молча шли друг за другом, пока Готфрид, шедший впереди и показывавший дорогу, внезапно не остановился и не уставился удивленно в сторону долины, откуда им навстречу неслась толпа людей.

Готфрид пригнулся и дал знак остальным сделать то же самое.

— Что это значит? — тихо спросила Афра, как будто ее голос мог их выдать.

— Не знаю, — ответил Готфрид, — но если это орда нищих, которые бродят по стране, грабя и мародерствуя, то да сохранит нас Бог!

Афра испугалась. Об ордах нищих рассказывали страшные истории. Они передвигались по стране по сто-двести человек; не имея ни дома, ни работы, они жили не подаяниями, нет, они брали себе все, что им было нужно. Людей, которые попадались им на пути, нищие раздевали и отнимали у них одежду, у пастухов отбирали стада, а за кусок хлеба владельца убивали, если тот не хотел отдать его добровольно.

Шумная толпа приближалась. Там было около двух сотен оборванцев, вооруженных длинными палками и дубинками; они тащили за собой телегу, на которой стояла клетка.

— Нам нужно разделиться, — поспешно сказал Готфрид. — Лучше всего будет, если мы побежим в разные стороны. Так мы сможем от них уйти.

Тем временем нищие их обнаружили и бросились к ним с диким криком.

Афра поднялась и, прижав к груди узелок, побежала так быстро, как только могла. Целью ее был лес, лежавший на левом склоне холма. Готфрид и Ламберт помчались в противоположную сторону. Афра задыхалась, потому что бежать вверх по холму становилось все труднее и труднее. Непристойные вопли нищих раздавались все ближе. Афра не отваживалась повернуться, ей нужно было достигнуть спасительного леса, иначе придется стать добычей грязной черни. Она поняла, что ее ждет, когда у нее над головой просвистела деревянная палка и застряла в траве.

К счастью, нищие были старые, уставшие, и не такие проворные, как Афра, поэтому ей удалось укрыться в лесу. Толстые дубы и ели давали небольшую защиту, но девушка бежала все дальше и дальше, пока крики нищих не стали тише, а потом и вовсе не смолкли. В изнеможении Афра опустилась на ствол поваленного дерева, и теперь, когда напряжение спало, как тяжелый камень, слезы полились из ее глаз. Что делать дальше, она не знала.

После недолгого отдыха заблудившаяся Афра, которой было все равно, куда идти, зашагала дальше в том направлении, которое выбрала в минуту необходимости. Искать работников показалось ей неразумным. С одной стороны, это было слишком опасно, можно было опять попасться на глаза нищим, с другой стороны, оба они были не лучшей компанией.

Лес казался бесконечным, но через полдня блуждания, отнявшего у девушки последние силы, среди деревьев посветлело, и внезапно она увидела широкую долину, по которой текла большая река.

На службе у ландфогта Афра знала только скупую растительность возвышенности и еще никогда не видела такой широкой долины, которая, казалось, простиралась до края земли. Аккуратные поля и луга сменяли друг друга, а внизу в устье полноводной реки приютилось защищенное с трех сторон скопление крепких построек, прилегавших друг к другу, как башни замка.

Афра быстро побежала вниз по небольшому склону, прямо на телегу, запряженную волами. Подойдя ближе, она увидела полдесятка женщин в серых одеждах ордена, которые обрабатывали вспаханное поле. Прибытие незнакомки вызвало у них любопытство, и двое из них направились Афре навстречу. Они только кивнули, не сказав ни слова.

Афра в свою очередь тоже поздоровалась, а затем спросила:

— Где я? Я бегу от орды нищих.

— Они тебе ничего не сделали? — спросила одна, постарше, печальная женщина с благородной осанкой, глядя на которую нельзя было сказать, что она занималась тяжелой полевой работой.

— Я молода, и у меня быстрые ноги. — Афра попыталась обернуть ужасное происшествие в шутку. — Но там было, наверное, человек двести.

Тем временем остальные женщины подошли поближе и окружили девушку.

— Наше аббатство носит имя святой Сесилии. Ты о нем наверняка слышала, — сказала грустная женщина.

Афра послушно кивнула, хотя никогда еще не слышала о монастыре с таким названием. Она робко оглядела себя. Ее грубая одежда порвалась, когда она пробиралась через лес. Афра была вся в лохмотьях, а руки и плечи были в крови.

Ее вид вызвал у монашек сочувствие, и самая старшая сказала:

— День клонится к закату, давайте собираться домой.

И, повернувшись к Афре, произнесла:

— Садись на повозку. Ты, должно быть, устала от долгого бега. Ты откуда вообще?

— Я работала у ландфогта Мельхиора фон Рабенштайна, — ответила Афра и посмотрела вдаль. Не зная, стоит ли продолжать, она добавила: — Но потом он надо мной…

— Можешь не продолжать, — заметила монашка и махнула рукой. — Молчание лечит любые раны, — и, после того как все монашки уселись на повозку и разместились на уложенных поперек досках, повозка, запряженная волами, пришла в движение. Поездка протекала в странном молчании. Все разговоры внезапно прекратились, и у Афры было нехорошее чувство, что уж лучше бы она ни о чем не рассказывала.

 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 20:34 | Сообщение # 7 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline

О сюжете:
Хатшепсут красива, умна и жестока.
На пути к власти она не останавливается ни перед чем. Для этого готова даже стать женой единокровного брата, погубить соперницу, преступить закон...
Она стала первой женщиной-фараоном и не предполагала, что ее ждет. Но проклятие перстня — подарка царя страны Пунт — обрушилось на нее.
Сможет ли Хатшепсут спасти возлюбленного? Удержит ли власть?
Ее жизнь полна зловещих тайн...

Наместница Ра

Обложка: Переплет
Страниц: 320
Формат: 135x205 мм
Издательство: «Клуб Семейного Досуга»
Год издания: 2009

Сообщение отредактировал milagros - Среда, 30.12.2009, 20:35
 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 20:37 | Сообщение # 8 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline
Наместница Ра

I

Нехси, черный раб, отталкиваясь шестом, вел папирусную ладью с высоко задранным носом сквозь шелестящий тростник. Его тело, прикрытое лишь узкой полоской ярко-желтого схенти, лоснилось на солнце подобно темным камням на порогах Нила. Он излучал силу. Хатшепсут распростерлась у его ног и, опустив руку в воду, пыталась ухватить цветки лотоса, покачивающиеся на бирюзовой глади. Время от времени она поднимала блестящие соцветия на пару ладоней над водой и снова отпускала, так что они, звучно плюхнувшись, продолжали скользить по гладкой поверхности. Перед принцессой, преклонив колена, стояла служанка — еще ребенок, как и она сама, нагая, с едва развившейся грудью и пышными волосами, перехваченными налобной повязкой, — и старательно обмахивала госпожу опахалом из страусовых перьев, чтобы защитить от палящего солнца.
— Вознесем хвалу Амону-Ра, — промолвила Хатшепсут, закидывая руки за голову.
— Восславим этот день, как в священный праздник Опет. Умасти меня благовониями, укрась мою шею венком из лотосов и красных пасленов! Хрупкая служанка улыбнулась, отложила в сторону опахало и потянулась к ларцу эбенового дерева, обитому золотыми гвоздиками, который принцесса всегда держала при себе. Хатшепсут уделяла много внимания своей внешности, как и все девушки ее возраста, однако было одно отличие: дочь фараона Тутмоса могла дать себе волю в желании нравиться. Ей было дозволено обрамлять глаза душистой пастой из черного сланца, уголки глаз подводить длинными горизонтальными линиями, а лицо выбеливать свинцовым суриком, что для прочих слыло немалой дерзостью, — ведь она подражала лику бога Осириса.

Растревоженная стая диких гусей поднялась из береговых зарослей, взмыла в небо и, выстроившись клином, взяла направление на запад, через Нил, к сверкающим скалам нагорья мертвых. Хатшепсут взглядом проследила за их полетом. От яркого утреннего солнца резало глаза. Принцесса опустила взор и… ею овладел ужас. Испугавшись, она ухватилась за мускулистую ногу Нехси, обвила руками его колено и неотрывно смотрела на маленькую служанку, лежавшую перед ней в лодке с безжизненно остекленевшими глазами.

В левой груди девушки застряла стрела, вонзившаяся так глубоко, что наружу торчало только оперение. Алая кровь, сочившаяся из раны, окрашивала в багряный цвет связанные пачки папируса, из которых была сделана лодка. Даже Нехси, словно пораженный молнией Амона, на мгновение застыл в растерянности. Однако он быстро взял себя в руки и, мощно налегая на шест, погнал ладью через тростниковые заросли к берегу. Высоким носом ладьи он прорезал прибрежный ил, прочно закрепил лодку на суше и, выскочив из нее, огромными прыжками помчался вверх по склону. Хатшепсут было невыносимо оставаться рядом с мертвым телом, и она бегом припустилась за нубийцем. Только теперь до ее сознания дошло, что смертоносная стрела, скорее всего, предназначалась ей, принцессе, а не бедной служанке. При дворе фараона плелось немало интриг вокруг престолонаследия. У Тутмоса не было наследников мужского пола. Казалось, на роду Яхмоссидов лежало проклятие. Хатшепсут остановилась, решив, что лучше затаиться в прибрежных зарослях. С бьющимся сердцем она прислушалась к неумолчному шелесту тростника, робко огляделась по сторонам, а потом присела и спрятала лицо в коленях. Звучный голос Нехси заставил ее насторожиться. Бранясь почем зря, он гнал перед собой юношу, долговязого, жилистого, с осторожной, как у кошки, и грациозной, как у газели, поступью. В руках незнакомца был тяжелый лук, а по его бедрам бил колчан со стрелами. Нубиец пинал его, пока не дотолкал до того места, где причалила ладья принцессы. Хатшепсут поднялась.

— Он клянется, что охотился на диких гусей! — крикнул Нехси и так наподдал парню, что тот, неуклюже перебирая ногами, пролетел вперед и упал. А когда протянул руку за выскользнувшим луком, нубиец прыгнул и с такой силой придавил ее к земле, что юноша скрючился и взвыл от боли подобно шакалу.
— Ах ты, песий сын! Хотел убить Хатшепсут? Наследницу трона! Дочь фараона!

— Нехси схватил лучника за патлы и вздернул его голову так, что бешено вращающиеся глаза оказались вровень с лицом нечастного.
— Кто приказал тебе? Какие гиены пустыни? Что тебе посулили за это? Но юноша не отвечал, только орал от боли. Нехси отпустил его лишь после того, как Хатшепсут подошла и дала чернокожему слуге знак освободить жертву. Юноша поднялся. Теперь, когда его взгляд уперся в мертвую девушку на папирусной лодке, он не мог отвести глаз от крови, струящейся из ее груди, и только лепетал снова и снова:
— Я не хотел, поверьте мне, я не хотел!
— Как твое имя? — спросила Хатшепсут. Парень не отваживался поднять взор на принцессу, лишь шаркал босыми ногами по песку.
— Меня зовут Сененмут, — наконец робко ответил он.
— Я — сын Рамоса, которого фараон наградил за храбрость ожерельем доблести, когда он после битвы с азиатами принес трофеи — больше десятка кистей наших врагов.
— Ты — жалкое ничтожество, и твоему достойному отцу придется оплакивать тебя, когда изуродованное тело его жалкого отпрыска, присыпанное песками пустыни запада, разроют и изгложут шакалы да стервятники!
— Нехси занес кулак для очередного удара, но Хатшепсут остановила нубийца:
— Дай ему сказать! Приговор еще не вынесен. Сененмут заслонился руками. Сквозь пальцы он видел все ту же мертвую девушку в ладье и, надеясь отогнать дурной сон, тряс головой.
— Поверьте, — не переставал бормотать он, — я не хотел этого… Я охотился на диких гусей, я часто это делаю и всегда ухожу с добычей, правда… А сегодня бог направил мою стрелу в неверную цель, клянусь отцом моим Рамосом и матерью моей Хатнефер… — Умолкни со своими клятвами, — оборвал его Нехси. — Знаем, что стрела твоя предназначалась не служанке. Целью твоего подлого выстрела была принцесса! Сененмут упал перед Хатшепсут на колени и принялся биться головой о красный песок.
— О, Прекраснейшая из женщин, Золотой бутон, Лучшая по благородству! — стенал он. — Если на то воля Сета, бога всего злого, пусть я умру за смерть этой невинной девушки! Но Гор мне свидетель: стрела, выпущенная из моего лука, была предназначена одному лишь серому гусю!

Хатшепсут жестом велела юноше подняться и молча смерила его долгим пристальным взглядом. Глаза несчастного, устремленные на нее с мольбой, были полны слез.

— Ты призываешь Гора в свидетели, — задумчиво сказала она.

— Пусть будет так. Пусть бог Обоих горизонтов решит, правду ли ты говоришь. Положимся на приговор великого Гора. Да будет воля его! Едва принцесса закончила свою речь, Нехси схватил парня и утащил его прочь. Облако красной пыли, несущееся с юга, возвестило о прибытии гонца. И прежде чем взмыленный конь с громким фырканьем встал как вкопанный, гонец выскочил из седла и пал перед Прекраснейшей из женщин ниц.
— Золотой бутон Небес, Любимица богов, Лучшая по благородству, дочь царя Хатшепсут, выслушай, что скажет тебе Пеннекхебет, первый из быстрейших гонцов фараона!
— Говори! — милостиво произнесла принцесса, и царский гонец поднялся с колен.
— Господин Обеих земель, Могучий бык, избранник Ра, его величество фараон Тутмос, любимец Амона, сокрушил племена в песках юга, как трусливых зайцев на краю пустыни. Фараон — да длится его царствие вечно, как само царство Атума, — сейчас со своим флотом на пути в Фивы. И он, могущественный сын богини Нут, вечером проглатывающей своих детей, а утром рождающей их снова, приготовил тебе трофей, от которого возрадуется твое сердце, а душа затрепещет в веселье. Хатшепсут восторженно захлопала в ладоши, запрыгала, как озорная девчонка, и воскликнула:
— Отец мой Тутмос, Могучий бык, вознаградит тебя за добрую весть! На третий день четвертого месяца Засухи месоре в южном течении Нила показались корабельные мачты царского флота. Встречный ветер надувал черные флаги победы, укрепленные на канатах верхнего такелажа. В Фивах с быстротой молнии распространилась весть об успешном завершении военного похода. Торговцы и ремесленники оставили свои лавки и мастерские, жены и матери посыпались с плоских крыш приземистых хижин и, таща за собой малышей и на ходу прихорашиваясь, побежали к Великой реке, чтобы с ликованием встретить храбрых воинов.
— Слава сыну Ра! — возбужденно кричали все.
— Око Ра осияет фараона! Пристань на восточном берегу была запружена толпами напирающих и галдящих людей. Казалось, весь город поднялся на ноги. В огромных темных чашах, окружавших причал, чадили красные огни, отражавшиеся на гладких ступенях темно-зеленого мрамора. Две лестницы, на расстоянии двух колесниц друг от друга, спускались к бирюзовым водам Нила. Оглушительный бой литавр и грохот фанфар возвещали о прибытии стоглавой дворцовой гвардии, личной охраны фараона, тех самых «спутников правителя», которые без раздумий пускали в ход луки, копья и кинжалы, если дело касалось защиты жизни царя или его имущества. Дико жестикулируя, они прокладывали путь к набережной прекрасной царице Яхмос, принцессе Хатшепсут и ее кормилице Сат-Ра, за ними следовала второстепенная царица Мутнофрет со своим сыном Тутмосом. На несколько мгновений крики толпы затихли. Фиванцы пали на колени и, склонив головы, приветствовали царственных особ:

— Миллионы лет жизни благословенным: главной царской жене, грациозной принцессе и ее благородной кормилице! Плетите венцы и возлагайте на их главы! Мутнофрет с ее отпрыском никто не уделял внимания. Рабы приволокли ослепительно белый балдахин для защиты семейства фараона от солнца. Под ним установили переносной трон на львиных лапах из позолоченного дерева. Нагие юные девушки, с цветками лотоса в волосах и ожерельями из синего фаянса вокруг талии, усыпали путь цветами. «Сокол», корабль фараона, лег в дрейф. В одно мгновение воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь скрипом тяжело груженного парусника и дальним шелестом воды, доносившимся с середины широкой реки.

На рее, в носовой части корабля, головами вниз были подвешены трупы предводителей нубийского восстания. Плетка рулевого Амосиса, сына Абана и Бабы, взлетала, поочередно опускаясь на безжизненные тела то одного, то другого. Славные фиванские воины выстроились по борту — высокие, широкоплечие, поджарые; их торсы были обнажены, а чресла перепоясаны солдатскими кожаными схенти с треугольной средней частью. Каждый сжимал в руках булаву в знак победы над врагом. В их выправке чувствовалась гордость победителей. Целое столетие египтяне, порабощенные иноземными властителями, чуждыми обычаями и нравами, были лишены этого чувства. С той поры как фараон Яхмос, приняв в свои руки царский скипетр и плеть, прогнал захватчиков из их самовольно основанной столицы в дельте Нила, многое переменилось. Царство стояло — такое ощущение было у всех — на пороге великого будущего. Фараон Тутмос застыл на красном подиуме в центре корабля, словно божественное изваяние в храме Амона. Вокруг надутого кожаного шлема, который Тутмос обычно носил на военных парадах, обвивалась, сверкая золотом и подняв голову над самым его лбом, священная кобра урей — знак божественной царской власти, перед которым фиванцы опускали взор долу. Золотая, в виде плетеной косы подвесная борода гордо выступала вперед, демонстрируя не что иное, как власть, силу и мощь. Египтяне любили и почитали такие символы.

Обнаженный торс фараона, украшенный лишь воротником-ожерельем шириной в ладонь, набранным из золотых пластин в форме сокола, казался светлокожим. Широкий пояс со сверкающей пряжкой, представлявшей собой картуш с иероглифами имени фараона, поддерживал выкроенный из единого полотнища схенти с плиссировкой впереди. В отличие от босоногих солдат царь был обут в кожаные сандалии с ремешками, искусно обмотанными вокруг икр. Ладони Тутмоса сжимали скипетр, испещренный великолепной резьбой с позолоченным орнаментом, — своего рода посох, который он редко выпускал из рук. Как только «Сокол» причалил и толстыми канатами был пришвартован перед балдахином, с корабля до мраморных ступеней спустили расписной трап, и фараон в окружении четырех воинов-«спутников правителя» сошел на берег. Толпа взорвалась неописуемым ликованием, матери подбрасывали вверх своих чад, девушки махали разноцветными покрывалами, и многоголосый хор фиванцев возвестил:

— Привет тебе, Могучий бык, царь Юга и Севера, властитель на миллионы лет! Фараон Тутмос казался равнодушным к приветственным возгласам; позволяя им витать над собой, он неподвижно стоял, вглядываясь в даль за Великой рекой. Ни Яхмос, свою царственную супругу, ни Мутнофрет, свою возлюбленную, ни наследную принцессу Хатшепсут, выстроившихся перед ним полукругом, он не одарил даже взглядом. За ними стояли бритоголовый Хапусенеб, верховный жрец Большого храма Амона; Пуемре, архитектор и второй жрец Амона; старый Инени, царский советник и архитектор; Тети, таинственный целитель и волхв; царские вельможи, во время трехмесячного отсутствия фараона определявшие судьбу египетского государства. Минхотеп, управитель царского дома и начальник церемоний, выдержал паузу и начал речь:

— Царь, возлюбленный сын Амона-Ра, Север и Юг стран Нила лежат у твоих ног! Мы, народ твой, радели о твоих храмах и дворцах, матери рожали детей, торговый люд умножал богатство царства твоего. Зерно прорастало скорее, чтобы по возвращении своего повелителя явить богатые плоды. Нил разливался шире, чтобы ты скорее вернулся в свои владения. Так поведай нам о твоем походе против подлых племен Юга! Тутмос, который был мал ростом, но силен духом, неспешно и величаво повернулся к толпе и заговорил зычным голосом, не сопровождая слово свое даже малым жестом: — Я, царь Тутмос, с соблаговоления отца моего Амона растоптал и поверг в пыль восставших против владыки Обеих земель. От меча моего и булав моих воинов сокрушились вероломные подобно столбам наших предков перед городскими вратами, хоть и было их великое множество — как песчинок в пустыне.

— Вечно живи, наш царь Тутмос! — неслось из тысяч глоток.

— Ты, явившийся нам подобно богу Ра! Север и юг припадают к стопам твоим, и крепости слезно молятся о тебе и царствии твоем! Когда ликование улеглось, фараон продолжил:

— Посмотрите на наши доверху груженные корабли! Золото и дорогие одежды, соль и бобы привез я добычей. Страна за порогами богата сокровищами, но лежит она в стороне от великого Нила, и не хватает в ней воды. Воды в наших бурдюках едва достало на обратный путь, так что половину пленных пришлось убить. И все-таки женщины жителей песков оказались выносливее своих мужчин, и теперь каждому дому достанется в рабыни нубийка. А в доказательство нашей храбрости взгляните на эти корзины. Восторженный рев пронесся по толпе, когда воины погнали с корабля нубийских женщин. Цвета эбенового дерева, гибкие, с изящными, как у газелей, движениями, обнаженные чернокожие нубийки балансировали по узкому трапу. Но не их нагота возбуждала сердца и умы египтян, нет, а то, что находилось в корзинах, которые они несли на головах. Когда по указке царского писца Неферабета женщины высыпали содержимое к ногам фараона и знати, Хатшепсут с отвращением спрятала лицо на пышной груди кормилицы Сат-Ра. Она не хотела видеть, как перед фараоном растет груда из сотен пенисов, отрезанных у мужей и отцов нубийских рабынь. А над горой половых членов царские гвардейцы, играя сильными, натертыми маслом мускулами, уже затянули боевую песнь, перекрывающую неистовые вопли толпы:

— Тутмос, ты — царь царей во всех странах, поправший своими сандалиями мятежников! Нет больше бунтарей на Юге, нет врагов на Севере. Города их превратились в руины благодаря твоей силе и мощи! Под пронзительные звуки флейт и тамбуринов воины фараона начали разгружать парусник на глазах разгоряченных фиванцев. И Неферабет, царский писец, заносил в свои свитки каждую шкуру, каждый сосуд, каждую слоновую кость, как и всякий сундук или ларец. В мгновение ока вокруг нагих нубиек, выставленных на продажу, началась возня и даже потасовки, ибо все желали заполучить одну из крутобедрых зрелых женщин, на которых ночью можно навалиться всей тяжестью, а днем навалить тяжелую работу. Юные хрупкие существа, почти дети, особым спросом не пользовались — по той же причине.

Нубийки безучастно взирали на эту суету. Казалось, после страшных событий последних дней у них уже не осталось слез и они просто-напросто были благодарны судьбе, что всё еще живы.

— Эй, человек, ты меня хотеть? Тети, целитель и волхв, обернулся, чтобы посмотреть, кто там лопочет у него за спиной.

— Нгата, — сказала рослая нубийка.

— Я… есть… Нгата! — Она ткнула себя в пышную грудь. Волхв исподтишка огляделся, не наблюдает ли кто за ним, а затем отвел женщину, чья кожа блестела, как полированное эбеновое дерево, в сторону и изумленно спросил:

— Каким это образом ты говоришь на нашем языке, нубийка? Она смотрела на него, вытаращив глаза, а когда Тети медленно и с нажимом повторил свой вопрос, ответила с виноватой улыбкой:

— Не понимать, человек. Нгата не понимать. При этом она так энергично замотала головой, что ее груди затряслись, и Тети крикнул писцу:

— Неферабет, я беру эту. Ее зовут Нгата. Во время раздачи и переписи трофеев, грозивших затянуться до позднего вечера, фараон все так же невозмутимо взирал вдаль. Потом царь Тутмос поднял скипетр, и из толпящихся вокруг балдахина людей с быстротой молнии образовалась стройная процессия во главе с управителем царского дома и начальником церемоний Минхотепом.

За ними последовали вельможи и чиновники, царские жены и аристократки, бритоголовые жрецы в накинутых на плечи леопардовых шкурах и, наконец, сам фараон в окружении «спутников правителя». Сплоченными шеренгами, по десять в ряд, к процессии присоединялись фиванцы, которые шествовали степенным, размеренным шагом — как предписывал звучный ритм литавр. Перевозчик у берега Нила хрюкнул и завалился в своей лодке, словно жирный, набивший брюхо кабан.

Вонючий бурдюк, опорожненный до последней капли, валялся рядом. Кажется, слегка перебрал. Но он был не единственным, кому хмель ударил в голову, — ведь сегодня вино бесплатно наливали любому как в питейных заведениях, так и прямо на улицах города. В бледном свете луны, отражающемся на водной ряби сверкающими иероглифами, к лодке приближался человек со светящимся стеклянным шаром, который выдавал в хозяине богатого фиванца, ибо такие масляные светильники мог позволить себе далеко не каждый.

— Эй, ты, перевозчик! К западу! Лодочник не шелохнулся.
— Я заставлю тебя подняться! — воскликнул благородный господин и, запрыгнув в лодку, пнул перевозчика в бок.
— К западу, старик, к западу! Лодочник подскочил так проворно, что утлое суденышко угрожающе закачалось. Он схватил свой шест и, прежде чем направить нос лодки в полноводные струи, пробормотал:
— Господин, никто по своей воле не отважится ночью посетить Долину Шакалов, где мертвые нашли свой покой.
— Тебе незнакомо мое имя? — Нет, господин.
— Я — Инени, верный советник фараона и начальник работ в Карнаке.
— О, господин, не вы ли ставили великие пилоны в честь Амона, Мут и Хонсу? Чего же вы хотите на том берегу мертвых, где царствует Осирис? Да еще в такую ночь, когда все празднуют победу нашего фараона!
— С каких это пор ты требуешь отчета у своих нанимателей? Давай без лишних слов, в путь, к западу! Оттолкнувшись шестом, перевозчик проворно повел лодку, так что казалось, будто течение само несет ее к противоположному берегу.

Инени сидел молча. Посередине реки он поднялся и описал своим светильником полукруг в воздухе. Как только они достигли другого берега, из темноты вынырнули две мужские фигуры. Один из них вел за собой осла, чтобы встретить странного гостя.

— Да, вот еще что, — обронил Инени, прежде чем покинуть лодку.

— Никому ни слова об этой поездке. Проклятие Осириса падет на тебя, если не повинуешься моему приказу! Лодочник отчаянно закивал. Инени, не говоря более ни слова, взгромоздился на осла, и трое мужчин исчезли в темноте. На развилке, там, где тропу пересекала дорога, ведущая с севера на юг, они наткнулись на группу оборванцев всех возрастов, с лопатами, ломами и корзинами. И хотя беднякам не была известна цель этого ночного сбора, все они послушно зашагали за человеком на осле. А тот направил животное по каменистой горной тропе, круто поднимающейся в скалы, о которых шла молва, что там обитает Осирис, властелин царства мертвых, ночью восходящий вместо солнца. Не слишком уютное место!

На середине пути Инени оставил тропу. На плато, усыпанном валунами и обломками скал, которые с незапамятных времен хранили полуденный зной и прохладу ночи, он остановился. Размашистым шагом, эхом отзывавшимся в мертвой тишине долины, он очертил квадрат, обозначив углы камнями, потом дал спутникам знак опуститься на землю и заговорил приглушенным голосом:

— Вы, люди запада, с этого момента, который свел нас здесь, в Долине Шакалов, поступаете на службу к фараону. Я — Инени, советник и начальник работ царя Обеих стран, Могучего быка, лучезарного сына сокологолового бога солнца Ра, пересекающего небесный океан на своей золотой барке, облечен доверием тайно вырыть на этом месте шахту десяти локтей в квадрате и глубиной в тридцать локтей. От нее следует пробить ход к палате, размеры которой получите в свое время.

— Господин! — отважился на вопрос один из оборванцев по имени Хои.

— Почему ты привел нас сюда в столь поздний час? Голос Инени зазвучал проникновенно:

— Потому что и дальше вы будете работать здесь только по ночам. Скрытно и бесшумно! Собравшиеся встревоженно зароптали, и царский советник шикнул на них вполголоса. — Вы, — продолжил он, — каждый день будете получать еду из царских кладовых, и ни в чем необходимом вам не будет отказа. Трудиться станете под покровом ночи, а отдыхать при свете дня. И ни одна душа не узнает о вашей работе. Ибо с восходом солнца лучшие стрелки фараона рассыплются по горному кряжу, и их быстрые стрелы настигнут любого, кто посмеет приблизиться к этому месту. Могильная тишина воцарилась над смятенными мужами. Лишь дерзкий Хои опасливо осведомился:

А если кто спросит нас о причинах ночного отсутствия?..
— Вы будете молчать до ухода в царство мертвых. Все вы избраны потому, что ни у одного из вас нет того, кого вы могли бы назвать женой или чадом своим, и потому, что отцов и матерей ваших Анубис уже проводил в мир иной.

Так что некому докучать вам вопросами. Но если… — в белом свете луны был ясно виден остерегающе поднятый указательный палец Инени, — если хоть один из вас выдаст тайну ночи, стрелы фараона настигнут всех! Ни одно слово не сорвалось с уст притихших рабочих. Мужчины сидели, уставившись в темноту. Зажигательно и возбуждающе звучали инструменты трех нагих азиатских девушек. Каждой из них было не более четырнадцати, и их гибкие тела грациозно извивались в такт музыке. Черные локоны музыкантш, заплетенные во множество косичек, на лбу были перехвачены золотыми венцами. А что за личики! Очи черные, как плоды спелого терна, губы, как финики, а щечки бархатные, как кожица персика. Минхотеп, управитель царского дома и мастер церемоний, в своем ярком плиссированном схенти, расфуфыренный, как павлин, лишь только заканчивалась музыкальная пьеса, важно шествовал через тронный зал и, оживленно хлопая в ладоши, выкрикивал в экстазе:

— Веселитесь! Веселитесь! Плакальщицы не дремлют! Этот возглас приглашал всех и вся радоваться и наслаждаться каждым мгновением жизни, и после победного возвращения царя из нубийского похода тому было немало причин. Тутмос, прежде исполненный достоинства и недоступный своему народу, сейчас, восседая на величественном троне, выглядел изнуренным и потухшим. Задравшийся до пупа схенти резко контрастировал с высокой короной, к слову, давно уже съехавшей набок. На пьедестале, по правую руку от него, возлежала Яхмос, главная супруга царя — роскошная женщина с пышными формами, явственно проступавшими под обтягивающим калазирисом из изысканной тонкой ткани. За ней сидела Хатшепсут, тоже в длинном полупрозрачном одеянии. Музыка и танцы экзотических девушек, как и шествия торжественным шагом наложниц гарема, скорее навевали скуку на царицу и ее дочь. Время от времени они развлекались тем, что стреляли глазами в сторону Мутнофрет и ее пащенка Тутмоса, сидевших по левую руку от царя; и в каждом из этих взглядов не было ничего, кроме презрения. Настроение фараона постоянно менялось: то Яхмос подпадала под его благосклонный взгляд, то Мутнофрет. А чаще ни та ни другая, ибо теперь, когда гарем пополнился новыми лицами, жены мало волновали фараона. Не меньше полусотни созданий, от хорошеньких до очаровательных, обитали в женских покоях, расположенных за царскими палатами. С тех незапамятных времен, когда фараоны, дети богов, взошли на престол Египта — то бишь более тысячи лет, — владыки содержали гарем и часто любили одновременно не один десяток женщин, что, само собой, вело к неизбежным инцидентам. Яхмос, царственная супруга фараона, произвела на свет двух сыновей и дочь, но оба царевича умерли в младенческом возрасте. В заботе о наследнике царь приблизил к трону юного Тутмоса, сына, рожденного ему второстепенной женой Мутнофрет. И не мудрено, что обе женщины терпеть не могли друг друга. Фараон неверной рукой поднял золотой кубок с вином и, перекрывая рокот музыкальных инструментов, возвестил:

— Благословен день сей, благословеннее вчерашнего, сотворенного Амоном…
— Тутмос заметил пренебрежительное переглядывание обеих жен, и лицо его омрачилось. — Хватит! Устал от вашей ревности! Фараон за волосы подтащил к себе ретивых жен, так что обе были вынуждены бок о бок припасть к его стопам. И каждая смиренно облобызала его стопы. Мутнофрет позволила себе подняться ласками выше, до поникшего обелиска господина, не вводя его в возбуждение.
— Мне донесли, что вы обе, — Тутмос, собрав последние силы, старался казаться беспристрастным, — вы, пока я разил врагов наших в южных пустынях, набрасывались друг на друга, как шакалы в Долине Смерти… — Она… она порочила меня среди слуг твоих! — Мутнофрет встала на колени перед своим господином, молитвенно воздев руки. Яхмос, старшая, прекраснейшая и, естественно, более уверенная в себе, постаралась изобразить циничную улыбку.
— К чему же ей впадать в такое волнение? — произнесла она и посмотрела супругу прямо в глаза.
— Было бы наветом то, о чем доносят служанки, она бы вряд ли удостоила вниманием пустую болтовню. Но нет! Знает, что ее застали за прегрешением. Вот отчего такое смятение!
— Застали, говоришь, застали! — Голос Мутнофрет источал змеиный яд. — Не делай из себя посмешище!
— Что здесь происходит? — раздраженно спросил Тутмос, и Яхмос не преминула дать ему исчерпывающий ответ: — Служанки донесли, что Мутнофрет совокуплялась с быком и через девять месяцев произвела на свет Тутмоса. Не священный ли бык Апис Мемфиса оплодотворил ее? Тутмос расхохотался, шлепнул себя по ляжкам и ткнул пальцем в сторону злосчастного мальца, лицо которого пошло красными пятнами, похожими на яблоки с островов Нила. Он боязливо смотрел в рот повелителю.
— У него что, рога и копыта? Теперь и царевич робко улыбнулся.
— Или он мычит, как бычок? Не кажется ли вам, что он больше похож на меня, чем на быка? Тут Яхмос хлопнула в ладоши и крикнула в занавес за пьедесталом: — Пусть войдет Юя! Юя, служанка царского гарема, явилась и пала ниц перед царем своим и женами его, упершись лбом в мрамор у ног повелителя.
— Юя, — приказала Яхмос, — поведай нам, что наблюдала ты ежевечерне, когда Ра скрывался за западными горами и Мутнофрет возлегала на ложе свое? — Г-госпожа, — взмолилась несчастная, — никогда и нигде не проронила я ни слова о том, что сокрыто за вратами гарема… — Говори! Повелеваю! — словно острый меч, рассек тишину голос фараона. Музыкантши перестали играть, вельможи, жрецы и все приглашенные, распознав, что назревает скандал, поспешили удалиться. Лишь Минхотеп, Хапусенеб и Сат-Ра остались в зале.
— Так что ты видела? — подбодрила служанку Яхмос. Воодушевленная благосклонным кивком фараона, Юя отверзла уста: — В тот час, когда Мутнофрет, моя госпожа и повелительница, отходит ко сну, она имеет обыкновение вынимать из драгоценного ларца, испещренного иероглифами бога Птаха, огромный, покрытый черными пятнами бычий хвост, прекрасный, как солнце. Бальзамировщикам потребовалось не меньше семидесяти дней, чтобы пропитать его священным натром. Мутнофрет, госпожа моя, длинными щетинками хвоста каждую ночь гладит себя промеж ног. А затем, удовлетворенная, опускается на постель свою, обвивает хвост вокруг талии и со сладострастным стоном отдается сну. Яхмос с триумфом посмотрела в лицо повелителю. Мутнофрет потупила взор.
— Каждую ночь? — уточнил фараон.
— Каждую, — подтвердила Юя.
— И что тут такого? — изрек Тутмос после непродолжительного раздумья.
— Женщины изобретательны в том, как ублажать грот своей услады. Одна отдает предпочтение гладкому зубу слоновой кости, другая — щетинкам бычьего хвоста. Подобные толки свидетельствуют лишь о ваших сварах. Каждая завидует положению другой.

Ты, Яхмос, моя главная царственная супруга, в твоих жилах течет кровь моих предков, и никто не может оспорить твое место, но у тебя всего лишь дочь. Ты, Мутнофрет, возлюбленная нескольких ночей, родившая мне сына. И что может быть разумнее, чем соединить дочь царских кровей с сыном семени моего? Хатшепсут, с замиранием сердца внимавшая речам отца, едва не задохнулась. Она чувствовала, что все взоры обратились к ней, но гнев в ее глазах мешал поднять голову и посмотреть в лицо фараону. Она, хранительница крови солнца, Лучшая по благородству, Супруга бога, должна стать женой этого ублюдка, отпрыска обычной девки, да к тому же моложе ее годами? Никогда! Фараон, будто разгадав мысли девушки, протянул руку и молвил: — Подойди ко мне, возлюбленная дочь моя, дай твою руку! Хатшепсут повиновалась.

— Ты молода еще, но достаточно взрослая, чтобы понимать, что ты не чета всем остальным. Ты — верховная жрица бога Амона, как и подобает старшей царской дочери, а это тяжелое бремя. Ты та, которая передаст кровь моих предков дальним потомкам. И подобно Исиде и Осирису ты примешь брата твоего. И так же, как Исида родила Осирису Гора, ты произведешь на свет небесного сокола, который будет передавать трон Гора по наследству миллионы лет. Хатшепсут содрогнулась от ужаса при мысли, что должна рожать. Она сама едва вышла из детского возраста, Неферабет обучил ее письму и чтению; Сат-Ра, кормилица, посвятила в искусство любви и тайны дворцовой жизни; Минхотеп, начальник церемоний, открыл тайны придворных ритуалов. И теперь она должна отказаться от жизни, которая только началась? Замужняя женщина, а тем более мать, в Египте навсегда хоронила себя за стенами дома. Фараон взял руку своего сына Тутмоса, бледного, пухлого и неуклюжего, который казался безучастным к происходящему.

— Вы двое, — торжественно начал царь, — призваны сохранить священное наследие Секенен-Ра и его отважных сынов подобно тому, как я и супруга моя Яхмос хранили его…

— Тутмос — сын простолюдинки! — воспротивилась Хатшепсут. Все присутствующие с напряженным вниманием посмотрели на фараона, не привыкшего к прекословию. Но царь оставался совершенно спокойным.
— Верно, дочь моя. Тутмос — сын простой женщины. Но я — его отец. И моя мать Сенсенеб тоже была простой служанкой. Но кто из-за этого посмеет оспорить мое право на трон Гора? Хатшепсут поняла, что дальше сопротивляться желанию отца бесполезно. Ей хотелось взвыть от бессильной ярости и с кулаками наброситься на толстого Тутмоса, но разум победил. Без единого слова протеста она позволила отцу соединить свою руку с рукой ненавистного сводного брата. Зеленый искусственный свет поблескивал со стен — такого Нгата, черная рабыня, сроду не видела.
— Не бойся, — усмехнулся Тети, — это всего лишь горящее масло, посыпанное солью. Но не тусклый свет испугал рослую нубийку, а бесчисленные странные предметы, инструменты и склянки в доме целителя и чародея, где было полно закоулков. В прозрачных сосудах плавали разные препарированные органы: сердца, почки, желудки и даже матка с ясно различимым эмбрионом. Пахло кислотой, серой, селитрой, а также медом, миррой и фимиамом — и над всем витала дымка из какой-то желтой пудры.
— Египетские лекари знаменитые! — с уважением произнесла Нгата, слегка оправившись от потрясения.
— Египетские лекари — колдуны! Тети расхохотался так, что содрогнулись стены, и Нгата испуганно сжалась. Целитель и волхв явно наслаждался боязливостью нубийки. — Врачи этой страны, — широко улыбнулся он, — не колдуют, они используют познания науки. И все, что ты видишь здесь, — Тети широко развел руками, словно собирался взмыть в воздух подобно птице, — и есть наука!
— При этом он покружился в каком-то причудливом танце по таинственно освещенной комнате, так что Нгату охватил настоящий ужас.
— Что такое «наука»?
— Запуганная нубийка опустилась на корзину из тростника.
— Наука? — По дому снова разнесся жуткий смех врача.
— Наука — это значит пробовать, экспериментировать, анализировать. Вот тебе пример: фиванские женщины, когда забеременеют, бегут к Хапусенебу, верховному жрецу Амона. Они приносят в жертву соленые хлебы и сладкий мед, чтобы узнать, кто родится — мальчик или девочка. Хапусенеб вопрошает богов.

Естественно, что каждое второе предсказание неверное. Если же будущая мать приходит ко мне, то я даю ей оросить ее собственными водами корзину, левая половина которой засыпана зернами полбы, а правая — ячменным зерном. Если первыми проклюнутся ростки полбы, то будет девочка, а если ячменя — мальчик. И в этом нет никакого колдовства — только научные знания! Внезапно Нгата почувствовала, что в корзине под ней что-то зашевелилось. Она вопрошающе посмотрела на Тети. Тот ответил ей своей обычной широкой ухмылкой и опустил глаза к ее упругим ляжкам, между которыми, угрожающе раздув щитки, покачивалась кобра. Нгата хотела закричать, но леденящий страх сдавил горло, и она, оцепенев от ужаса и воздев руки, лишь таращилась на змеиную голову у своего лона.

— Не шевелись, — сказал Тети ровным голосом, будто речь шла о самом обыденном деле на свете.
— Змея просто почувствовала тепло твоего тела. Она тебя не тронет, пока ты остаешься без движения. Какое там двигаться! Нгата, окаменевшая, будто статуя, в полуобморочном состоянии, следила глазами, как шипящая рептилия в замедленном ритме раскачивалась из стороны в сторону, то опускаясь, то поднимаясь. Тети наслаждался происходящим. «Великие боги, сделайте же что-нибудь!» — взмолилась бы Нгата, если бы могла. Ничего не менялось. Целитель мгновение за мгновением наблюдал возбуждающую картину, следя, как аспидно-черная кобра извивается меж ног женщины. Нубийка уже перестала различать, где сон, а где явь. В любой момент змея могла нанести смертельный удар. И один лишь Тети имел над ней власть. Было ли то явью или плодом ее разыгравшегося воображения, но, продолжая пребывать в паническом страхе, женщина видела, как колдун поднял согнутые в локтях руки, растопырил пальцы и пошел на кобру. Словно меряясь силой с магом, змея сначала энергично, а потом все медленнее опускала и поднимала голову, а затем раздутая диском шея разом опала, сузившись до размеров остального туловища, и кобра исчезла в той же щели, из которой появилась. Нгата, все еще не в силах выйти из оцепенения, так и сидела с поднятыми руками и опущенным к своему лону взором. Разгоряченный необычным зрелищем, Тети ущипнул нубийку за кисти, и ее руки, как у куклы, упали, приняв прежнее положение. Если бы он сейчас толкнул Нгату, она бы рухнула наземь подобно черной статуе, сброшенной с пьедестала. Тети кошачьим шагом обошел неподвижную нубийку, зрачками впитывая пышные округлости ее грудей и живота, увенчанного похожим на цветок пупком, и созерцая сладострастное место под завитками черных волос, там, где встречаются упругие бедра. Потом присел перед ней, чтобы поймать ее взгляд, выставил вперед растопыренные пальцы и повелительно гаркнул:
— Нгата, ты слышишь мой голос, голос Тети!
— Тети! Да! — невнятно донеслось из ее уст.
— Нгата, слушай меня, смотри на меня, смотри прямо в глаза! Что видишь ты, Нгата?
— Змею-урей...

Сообщение отредактировал milagros - Среда, 30.12.2009, 20:44
 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 20:46 | Сообщение # 9 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline

О сюжете:
В «награду» за свое великое изобретение он 40 лет томился в глухом подземелье. И только перед смертью обнаружил в стене отверстие, через которое рассказал соседу свою исполненную загадок и тайн историю...
Однажды талантливому изготовителю зеркал Михелю Мельцеру удалось узнать секрет «искусственного письма». Усовершенствованное изобретение сулило необыкновенную славу и богатство... Бог или дьявол вмешался в его судьбу? Почему он оказался в темнице? Находясь здесь, зеркальщик уже никогда не узнает, что произошло с его дочерью, в раннем детстве потерявшей дар речи...

Зеркальщик

Обложка: Переплет
Страниц: 448
Формат: 135x205 мм
Издательство: «Клуб Семейного Досуга»
Год издания: 2008



Сообщение отредактировал milagros - Среда, 30.12.2009, 20:49
 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 20:55 | Сообщение # 10 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline
Зеркальщик Глава I Зеркало Майнца
До семи лет Михель Мельцер рос как трава под солнцем – наивный, простодушный, но зато смышленый и любопытный. При этом, однако, ему не хватало разума, чтобы понять Библию. Интерес для него представляли исключительно чудеса, которых в Библии совсем немало, и Освальду – так звали его отца – приходилось, когда только у него было время и насколько позволял недостаток света в мастерской читать сыну о том, как Моисей заколдовал змею, или о том, как он заставил забить из скалы источник. И мальчику хотелось одного: стать пророком, таким же, как Моисей.
Поначалу отец его не обращал никакого внимания на вопрос о выборе столь возвышенной профессии, равно как и на большинство вопросов, которые задавал ему сын. Но позже, когда он понял, что Михель настаивает на том, чтобы учиться на пророка, Освальд Мельцер был вынужден запретить сыну дальнейшие расспросы. Вместо ответа Михель получил от отца зеркало собственного изготовления и в придачу наставление: мол, пусть, коли хочет, занимается им – рано или поздно зеркало станет его кормить. Но прежде всего он должен научиться обращаться с ним осторожно, потому как разбитое по своей вине зеркало сулит вечное несчастье владельцу. Эти слова произвели на мальчика сильное впечатление.
И, хотя, а может быть, потому, что он не понял из этой речи ничего, мальчик целыми днями возился с зеркалом. Мать его, богобоязненная женщина, часто обнаруживала, что он сидит у окна, или перед дверью, или на ближайшем дереве, словно застывший, и, не отрываясь, смотрит в зеркало, а когда она спрашивала его, чем он занят, ответа не было. Нередко бывало и то, что вечерами ей приходилось относить Михеля в постель – безмолвного и невменяемого, и родители со страхом ждали, что вот-вот их сын станет совсем слабоумным.
Чтобы отвлечь паренька от самосозерцания, родители решили послать его в школу. А поскольку Освальд Мельцер не доверял церковным школам, где только и делают, что морочат детям головы и превращают их в попов, он отдал своего сына под опеку воспитателя, ученого и вольнодумца, звавшегося Беллафинтус, который на большой горе обучал небольшую группу учеников основам латыни и греческого, чтобы иметь самому возможность предаваться своим собственным тайным исследованиям человеческой натуры. Там Михель показал себя смышленым пареньком, у которого дар к изучению чужеземных языков, хоть он и слушал охотнее рассказы уборщицы-гречанки или невероятные истории садовника-итальянца о чудесах Венеции, чем занимался переводами сухих классиков древности или трудов отцов церкви. Но зеркальце, данное отцом, по-прежнему было у него с собой, и иногда его обнаруживали в углу комнаты – Миехль сидел, погруженный в созерцание того, что он видел в зеркале, помимо своего собственного лица.
Когда прошли года учебы, молчания и созерцания зеркала – Михель уже пошел к своему отцу в обучение – и он заговорил, фантазии, которые приходили ему в голову, казались намного более ценными, чем здравый смысл. После взгляда, брошенного в зеркало, ему в голову приходили светлые идеи; да, казалось, мальчик может видеть то, что скрыто в будущем или открыто только хранителям тайного знания некромантии.
Началось все с того, что ученик Мельцер взял свинец, олово, сурьму, добавил немного висмута, расплавил все это, превратив в сверкающий сплав и вылил в слегка изогнутую форму, похожую на перевернутую миску. После продолжительной обработки точильным камнем изогнутое зеркало начало блестеть, словно ясный месяц, и тот, кто смотрел в него, оказывался в нем не таким, каким создала его природа, а таким, словно между попаданием в зеркало света и его отражением проходили годы: худые, тощие, недоедающие лентяи, нищие и мыловары, у которых от тяжкого труда так ввалились щеки, словно смерть стучалась к ним в дом каждый день, в этом зеркале казались толстыми и здоровыми.
Со стороны ученика зеркальных дел мастера потребовалось только немного воображения и силы убеждения, чтобы провозгласить, что грядут лучшие дни. Ему повезло: вышло так, что выпало пять урожайных лет подряд и зим, которые не заслуживали этого названия, и было так много еды, что даже свиньям и курам давали то, что обычно оставляли для власть имущих.
И вскоре по Майнцу разлетелась весть, что этот достаток предсказал зеркальных дел мастер Михель Мельцер.
Пять сытых лет еще не прошли, и Мельцер был уже подмастерьем, когда он отлил новое зеркало, совершенно иного вида. Он сделал его вогнутым, и получилось зеркало, представлявшее сытые тучные тела откормленных жителей Майнца похудевшими и истощенными. И все, кто бы ни посмотрел в его зеркало, впадали в отчаяние и начинали копить продукты, которые выбрасывали раньше зверям на корм, поскольку опасались нужды.
И случилось чудо. Вскоре после этого морозы, ударившие в сентябре и закончившиеся в мае, уничтожили весь урожай. Ни одно из посеянных зерен не стало колосом, ни один клубень не взошел, на деревьях не было цветов, а на Рейне, Майне, Мозеле и Наэ погибли все виноградники. В других городах наступил голод, гибли люди, а горожане Майнца, благодаря зеркальному предвидению Михеля Мельцера отложили столько запасов, что только несколько человек умерли от голода, а старого вина и вовсе было вдоволь.
Молодого зеркальщика носили на руках, поскольку, как оказалось, он обладает способностью предсказывать с помощью зеркал, а многие даже считали его кудесником. Михель Мельцер думал-думал, но при всем своем желании не нашел никакого объяснения своим якобы чудесам, кроме того, что все мы кудесники, поскольку сами творим свой мир. Разве не так?
Молодой зеркальщик готов был поклясться всеми святыми и законами природы, что ни от чего не был так далек, как от шарлатанства или фиглярства. Но сколько бы ни повторял он это, верить ему не хотели и приписывали его зеркалам пророческие способности, его дело процветало, и он едва успевал выполнять заказы.
В переулке Игроков за собором, там, где живут жестянщики, ювелиры и медники, и построил себе Михель Мельцер новую мастерскую, став мастером, взял себе двух подмастерьев за небольшую плату в два шиллинга. Один из них назвался Готхардом Хупперцем, родом он был из Базеля, где его отец, булавочник, спился до смерти, а его мать, сохрани ее господь, чтобы не умереть с голоду, вышла замуж за богатого крестьянина. О втором, неком Иоганне Генсфлейш, речь пойдет еще не раз и не только по хорошему поводу.
Если первый, наученный судьбой и годами лишений, был богобоязненным честным подмастерьем, то второй довольно быстро стал со своим мастером ссориться. В первую очередь Генсфлейш подвергал сомнению провидческое свойство зеркал Мельцера, называл это все шарлатанством и сравнивал с магией и астрологией, которые при помощи разнообразных веществ, таких как, например, человеческие экскременты, или по бегу созвездий предсказывают будущее, да еще за деньги!
Возразить на критику подмастерья Мельцеру было нечего, кроме как указать на то, что не он предсказывал сытые и голодные годы, а сами люди увидели в зеркалах свою судьбу. Ничего так не желал мастер, как того, чтобы всей этой кутерьмы вокруг зеркал и не было вовсе, но они уже приносили ему немалый доход, а кто же станет завязывать мешок, когда другие люди его как раз наполняют.
К тому же Мельцер свел неожиданное знакомство с Урсой Шлебуш, прекрасной молодой женщиной, оставшейся сиротой. Она сбежала из Кельнского конвента кающихся, где ее воспитали в духе христианства и готовили к пострижению в монахини. Но в строгом конвенте Урса оказалась больше склонной к радости жизни, пению и смеху, а, стоя во время продолжительных молитв на коленях, она не могла сосредоточиться в нужной степени. Поэтому при первой же возможности, под прикрытием пилигримов из Майнца, совершавшим паломничество к гробнице Трех Святых Царей, она присоединилась к ним уже на обратном пути. Чтобы уберечь Урсу от легкомысленной жизни или позора быть избитой розгами и изгнанной из города средь бела дня, Мельцер взял девушку к себе.
Это было непристойно, и сказалось в равной степени негативно и на его репутации, и на репутации девушки, как только подмастерье Генсфлейш начал трезвонить об этом событии на каждом углу. Был только один способ заткнуть надоедливые рты рыночным торговкам, сплетникам и хвастунам: Михель Мельцер должен был жениться на красивой девушке из конвента кающихся, о происхождении которой никто, кроме него, не знал. То, что Урсе было всего четырнадцать лет, вызвало меньше удивления, чем скорость, с которой Мельцер привел свой план в действие.
И хотя в Шпильманнсгассе снова воцарились справедливость и порядок, но разлад мастера и подмастерья достиг уровня открытого противостояния. Генсфлейш строил Урсе глазки, а Мельцер, снедаемый ревностью, делал все, чтобы молодая жена забеременела как можно скорее. Он приходил к ней по нескольку раз в день, настолько часто, насколько ему позволяла его мужская сила, одержимый мыслью зачать сына. И успокоился только тогда, когда на теле Урсы проявились отчетливые признаки беременности.
Мельцер был счастлив, и Генсфлейш прекратил преследования. Но всем известно, что счастье изменчиво, словно погода весной, когда солнечный день может внезапно смениться жуткой бурей. Роды были тяжкими, Урса потеряла очень много крови. Повитуха сказала, что кровь ее была еще слишком молода, чтобы накормить ребенка, поэтому тело отторгло его. И, как бы там ни было, Урса так больше никогда и не оправилась после родов и так и осталась бледной и словно обескровленной.
Зато маленькая девочка, подкрепленная молоком крепкой кормилицы, была самым настоящим солнышком, и Мельцер души в ней не чаял. Он окрестил ее Эдитой, в честь мученицы, в день которой она появилась на свет, и давал ей все, что только могла иметь девочка этого сословия. И тут Мельцер снова подвергся испытанию.
Маленькой Эдите как раз исполнилось три года, когда ее мать после долгой болезни скончалась. Среди прислуги зеркальщика поползли слухи, что Мельцер, которому не удалось заполучить сына, движимый похотью, бросился на свою жену, и ее измученное тело не вынесло этого. Но все это были злые сплетни, и когда Мельцер стал разбираться, все дружно указали на подмастерье Генсфлейша, который и пустил этот слух, впрочем, тот абсолютно все отрицал. Нет, Урса просто угасла, как угасает огонек, потому что у него нет сил светить.
Но с этого времени веселая жизнерадостная девочка, которой стала Эдита, стала грустной, и это потрясло ее отца еще больше, чем смерть любимой жены, которая стала для него в своем роде избавлением. Малышка мрачно смотрела прямо перед собой, и ни приветливые слова, ни самые лучшие игрушки, которыми ее буквально осыпал зеркальных дел мастер, не вызывали у нее даже самой слабой улыбки. Создавалось впечатление, что вместе со смертью матери угасла и жизнерадостность Эдиты.
Не зная, что и делать, Мельцер обратился к Беллафинтусу, магистру с большой горы, утверждавшему, что любой недуг, будь то болезнь души или тела, имеет естественную природу. Он предложил вернуть Эдите былую жизнерадостность, пояснив, что в этом случае из-за потрясения, вызванного потерей матери, четыре вида влаги – кровь, желтая желчь, черная желчь и флегма – пришли в беспорядок, и черная желчь стала преобладать, из-за чего и возникла меланхолия, и этот беспорядок нужно устранить путем направленного вмешательства. За две коровы или за стоимость лошади Беллафинтус обещал, что сумеет вылечить ребенка.
У такого зеркальщика, как Мельцер, двух коров не было, не говоря уже о лошади. Такая цена соответствовала всему его годовому доходу. Колесо судьбы стремительно раскручивалось.
Подмастерье Иоганн Генсфлейш понял, что мастеру нужны деньги и предложил помочь ему с выгодным дельцем, которое могло принести больше денег, чем все выпуклые и вогнутые зеркала вместе взятые, но поставил условие: половина прибыли от этой выгодной сделки должна пойти ему, а еще он должен стать совладельцем мастерской.
Заботы ослепляют – в этом они с любовью похожи. Но когда заботы объединяются с любовью, горем и чувством вины, разум отказывается служить.
Если, так объяснял Генсфлейш своему мастеру, весь народ готов видеть будущее в выпуклых и вогнутых зеркалах, то этот самый народ должно быть легко убедить в еще одной таинственной особенности зеркал.
Мельцер вопросительно поглядел на Генсфлейша. При всем своем желании он не мог понять, куда тот клонит.
Ну, сказал подмастерье, он, Мельцер, шлифовал выпуклые и вогнутые зеркала, в которых наблюдатель причудливым образом отражается больше или меньше, чем он есть на самом деле. Хотя ровное зеркало изготовить гораздо сложнее, но оно обнаруживает скрытые достоинства – но только в том случае, если оно гладкое и ровное, словно поверхность воды.
Мельцер по-прежнему не понимал.
Видите ли, продолжал Генсфлейш, ровное зеркало не только равномерно отражает того, кто в него смотрится, но и обладает тем преимуществом, что способно ловить солнечные лучи и отражать их на большие расстояния. Конечно же, Мельцеру известен этот факт, и он знает о возможности направлять солнечные лучи в любом направлении, даже туда, откуда они пришли.
И все же, спросил он, какая польза им от этого волшебства?
Все очень просто, отвечал Генсфлейш, нужно всего лишь уверить людей в том, что эти ровно отшлифованные зеркала способны улавливать благость, исходящую от святых мощей, и уносить с собой. Нужно только выбрать место, где каждый год собирается множество паломников…
Мельцер понял, что имел в виду подмастерье. Каждый год между Пасхой и святым Ремигием, как было известно всем, на галерее кафедрального собора в Аахенеепископ и его прелат показывали всем нижнюю юбку Девы Марии и пеленки Иисуса. Десятки тысяч зрителей, которых привлекали сопутствующие этому событию индульгенции, впадали в экстаз, падали на колени или даже в обморок, начинали говорить на языках словно апостолы во время нисшествия Святого Духа. Те, кто пришел больными, выздоравливали в мгновение ока. В те дни в город стремились десятки тысяч людей, и стражам время от времени приходилось закрывать городские ворота, поскольку епископ опасался за свою земную жизнь и стены своего святилища.
Зеркальщик питал недоверие к своему предприимчивому подмастерью и спросил его, почему же он, если так уверен в успехе своего предприятия, не хочет заниматься им без его участия.
Ответ Генсфлейша прозвучал столь же льстиво, сколь и убедительно: только такой мастер, как Мельцер, способен изготовить действительно ровное зеркало. Кроме того, он не знает другого такого мастера, как Мельцер, который бы мог убедить людей в чудесных вещах.
Итак, Мельцер залил в глиняные формы размером с ладонь дюжину пластин из свинца и олова и стал шлифовать их до тех пор, пока их поверхность не стала блестеть, словно лед, а потом отполировал все влажным жировиком. На следующее утро – это было уже четвертое воскресенье с начала Великого поста, и после мрачной и долгой зимы солнце, наконец, напомнило о себе и залило землю своими теплыми лучами – Мельцер взял самое лучшее зеркало и отправился в собор, где архиепископ служил торжественную мессу.
Зеркальщик пробрался в центр здания, туда, где пересекаются продольный и поперечный неф. Падая сквозь витражи, солнечные лучи образовывали на стенах причудливые узоры. Там, у правого северного углового пилястра, он вынул свое зеркало и направил луч из него на алтарь, как раз в тот самый миг, когда архиепископ поднял вверх чашу для преобразования. Тот подумал, что яркий свет, которым вдруг засияла чаша, был ниспослан свыше, как чудо, и вместе со всеми верующими в храме опустился на колени. В этой позе его преосвященство и запел «Тебе, Господи», и вся община присоединилась к пению.
Михель Мельцер испугался, не ожидая такого эффекта от своего зеркала, и, пользуясь всеобщим замешательством, предпочел удалиться. О дальнейшем развитии плана должен был позаботиться Иоганн Генсфлейш. А тот, когда ошарашенные жители Майнца повалили из собора, провозгласил, что явление, которое они видели – работа мастера Мельцера и сделано это для того, чтобы улавливать блаженство святого состояния.
Одного упоминания имени Мельцера хватило, чтобы устранить недоверие, с которым встретили Генсфлейша, и все сразу же стали спрашивать цену и интересоваться, как можно приобрести благодать. Хотя поначалу архиепископ очень рассердился, поскольку он попался на удочку зеркальщика, но прелаты научили его уму-разуму, напомнив ему о послании Коринфянам, где говорится о том, что вера может двигать горы, а еще слова кардинала Николая фон Куес, который заявил, что он верит именно потому, что это абсурдно.
После благословения церкви заказы на исцеляющие зеркала, как назвали горожане новое изделие, стремительно возросли. И в этом же году, во время представления реликвий на божественное исподнее смотрели уже несколько десятков зеркал, а в следующем году их было уже несколько сотен. И еще никогда прежде во время паломничества, традиция которого насчитывала уже сотню лет, люди не были настроены столь восторженно, упоенно и преисполнены блаженства.
В мастерской Мельцера за собором день и ночь теперь работали пятеро подмастерьев – все для того, чтобы удовлетворить огромный спрос. И наконец зеркальщик смог заработать достаточно, чтобы быть в состоянии оплатить услуги магистра.
Когда одним похожим сентябрьским днем Мельцер отвел Эдиту к Беллафинтусу, девочка вся дрожала от страха. Его дом, находившийся на Гроссберг, был подобен крепости с сторожевыми башнями, окружен стеной и высокими деревьями, не пропускавшими ни единого солнечного луча. В комнате, в которой должно было произойти вмешательство, было холодно и темно, у стен лежали груды старых книжек исписанными какими-то значкам и формулами, совершенно непонятными для непосвященного. Все это совершенно не вызывало доверия и выглядело скорее враждебно, и страх Эдиты перед тем, что ей предстояло, не собирался уходить.
Мельцер как мог просто объяснил своей дочери необходимость вмешательства, и хотя Эдите было всего четыре с половиной года, она поняла всю неотвратимость судьбы и только печально кивнула. Но теперь мужество покинуло ее, и по щекам побежали слезы.
Магистр остался невозмутим и, получив оговоренную сумму, привязал ребенка ремнем к высокому ребристому стулу. Затем выдал девочке в большой ложке унцию макового сиропа. Эдита тут же уснула. Под конец он привязал ее голову к стулу и сбрил с маленького черепа все волосы.
Мельцеру становилось все хуже и хуже, но он не подавал виду, ведь он знал магистра еще в его бытность учителем латыни и греческого, не терпевшего никаких возражений. Но когда Беллафинтус снял свой колпак ученого, который носил до сих пор, и засучил рукава черной одежды, зеркальщик испугался.
Из ящика Беллафинутс достал молоток, щипцы и несколько гвоздей длинной с палец и стал нагревать их в огне. Едва они остыли, как он стал вгонять первый гвоздь в череп девочки. Мельцер с отвращением отвернулся и выбежал на улицу.
Вернувшись, он увидел, что его девочка хрипит, а на голове у нее окровавленная повязка. Эдита похрапывала, и магистр считал, что операция прошла успешно, он снова разбудил соки в голове и направил их в нужные меридианы.
Мальцер осторожно отнес свою оглушенную дочь домой, уложил в постель и не отходил от нее, пока через два дня она, наконец, не проснулась. Лицо ребенка искажала боль, но она молчала. Да, теперь Эдита вообще не говорила, ни с кем, и хотя она, казалось, излечилась от мрачной меланхолии, лечение имело побочный эффект, который был не менее страшен, чем ее болезнь. Вбивание гвоздей в черепную коробку девочки отняло у нее речь.
И пожалел зеркальщик о своем поступке, о том, что подверг свою дочь таким мучениям только затем, чтобы она была как все люди. Но разве не предначертана судьба каждого человека? Разве не грех не принимать в эту судьбу?
Поразмыслив, Мельцер решил не ходить снова к шарлатану, чтобы он вернул Эдите речь, поскольку финансовые средства его были полностью исчерпаны. Кроме того, в нем и так зрело сомнение в способностях Беллафинтуса после того, как его вмешательство не вернуло Эдите жизнерадостность первых лет ее жизни. Теперь, когда она подросла, она казалась более замкнутой и отстраненной – из-за того, что не могла говорить, и, глядя на нее, Мельцер упрекал себя в том, что дочь стала такой из-за него. При этом находить с дочерью общий язык для него не составляло ни малейшего труда, поскольку Эдита научилась читать по губам, а Мельцер читал мнение Эдиты в ее глазах.
Что же касается женщин, то зеркальщик был еще слишком молод, чтобы жить вдовцом, а на Шпильмансгассе жил не один ремесленник, у которого была дочь на выданье, которую он с удовольствием посватал бы за Мельцера. Но тому просто не удавалось прогнать из памяти воспоминания о своей жене Урсе, и вместо того, чтобы искать женщину, он стал искать прибежище в любви к своей дочери Эдите. Он постарался, чтобы ей дали надлежащее воспитание и следил за тем, чтобы она ни в чем не нуждалась.
К тому моменту, когда девочке исполнилось двенадцать лет, она обладала не только восхитительными манерами, Эдита выглядела очень мило, в поведении ее была некоторая гордость, совершенно не похожая на высокомерие, которая ей была очень к лицу. В этот год произошла встреча, которая должна была самым неожиданным образом изменить жизнь Мельцера и его дочери.
Один богатый купец родом из Кельна, проживавший обычно в Константинополе, который обычно торговал китайским шелком и другими дорогими тканями, собрался в Нидерланды, по пути остановился в Майнце и у одного из рыночных торговцев увидел зеркало работы Мельцера. Но заинтересовало его не чудесное свойство, которым, как говорили, обладало зеркало, а прекрасная форма и материал, из которого оно было изготовлено. Конечно, венецианские зеркала отражали лучше, но те были из стекла и так хрупки, что от неосторожного прикосновения разбивались вдребезги. А вот зеркала Мельцера могли даже упасть на пол и не разбитсья.
Геро Мориенус, так звали видного венецианца, заказал Мельцеру пять сотен зеркал. И как раз в тот момент, когда они скрепили договор рукопожатием, в мастерскую вошла Эдита, и торговец шелками словно внезапно сошел с ума. Он стал громко восторгаться красотой Эдиты, ее ровными пропорциями, ее бездонными глазами и дрожащим голосом поинтересовался, не обещано ли чудесное создание уже кому-то из мужчин.
Хотя для девушки ее возраста это было в порядке вещей, Мельцера предложение сильно удивило, и он поспешил сказать, что хотя Эдита хорошо воспитана, обучена грамоте, но по причине несчастного случая уже семь лет как молчит и может говорить только глазами. Втайне он надеялся таким образом заставить византийца передумать.
Эдита не поняла, о чем говорили мужчины, но когда незнакомец стал пожирать ее глазами, она развернулась и ушла. И только через год девушка узнала, что той ночью отец пообещал ее византийцу, а узнав, не поняла всей глубины принятого решения.
К этому времени ссоры между Мельцером и его компаньоном Генсфлейшем участились. Он позволял себе все больше вольностей по отношению к своему мастеру, делал, что ему не положено, насмехался над Эдитой и ее безгласностью, подражая ее милой жестикуляции. А когда речь заходила о его дочери, пощады зеркальщик не знал, и дошло до того, что однажды Мельцер при всех подмастерьях ударил своего компаньона по лицу, еще чуть-чуть – и дело дошло бы до драки, но ссора закончилась тем, что Генсфлейш молча повернулся, исчез и никогда больше не вернулся в мастерскую за собором.
Со времени ссоры не прошло и двух недель, когда Эдита среди ночи вбежала в спальню отца и бросилась ему на шею, словно пришла страшная беда. И не успел тот опомниться, как в нос ему ударил едкий запах дыма.
— Огонь! – закричал зеркальщик. – Горим!
Он схватил свою дочь за руку и бросился к лестнице, где уже бушевал пожар. О том, чтобы спуститься, не могло быть и речи, поэтому Мельцер потащил Эдиту назад, распахнул окно и изо всех сил закричал:
— Пожар! Пожар! Помогите!
Его крик услышали на всем переулке Игроков, и тут же отовсюду стали появляться соседи, они несли кожаные ведра с водой и огромные метлы – все, чтобы бороться с огнем. К окну быстро подставили лестницу и зеркальщик с дочерью сумели выбраться на улицу. Но дом сгорел полностью.
Для зеркальщика было совершенно очевидно, что это Иоганн Генсфлейш поджег его дом, исключительно для того, чтобы отомстить. Двое бродяг из Вормса утверждали, что незадолго до полуночи видели, как высокий бородатый мужчина бежал по направлению к переулку Игроков. Но кто поверит бродягам? Собутыльники подлого подмастерья клялись, что в это время вместе с Генсфлейшем пили в «Золотом Орле», и подтвердить это готов был даже сам хозяин.
С момента пожара к зеркальщику стали относиться враждебно. Поговаривали, что Михель Мельцер сам поджег свой дом, чтобы скрыть, что его мастерская перестала приносить прибыль. Разве не убежали от него подмастерья? В то, что дом поджег Генсфлейш, никто не верил, поскольку тот как раз получил в наследство хороший дом и немалое богатство. Там он вскоре устроил свою собственную мастерскую, взял троих бывших подмастерьев Мельцера и стал изготавливать больше целебных зеркал, чем когда-либо изготовил мастер Мельцер.
Все состояние Михеля Мельцера сгорело вместе с домом и даже от слитков свинца, олова и сурьмы, хранившихся в стенах мастерской, не осталось ничего, словно огонь уничтожил их полностью. Колдовство или кража? Мельцер подозревал, что с внезапным богатством его бывшего подмастерья не все чисто, но доказать ничего не мог. У него не было денег, чтобы отстроить свой дом заново, и, поскольку ему не оставалось ничего другого, он продал руины мастерской единственному человеку, которого они интересовали – своему бывшему подмастерью Иоганну Генсфлейшу.
Это был позор, да, но что ему еще оставалось делать?
В свои четырнадцать лет Эдита тем временем стала красавицей, и зеркальщик принял решение отряхнуть со своих сапог пыль Майнца и отвезти свою дочь в Константинополь, где ее ждал Геро Мориенус. А сам думал осесть где-нибудь, может быть, даже в Венеции, где жили зеркальщики, и начать новую жизнь.
Константинополь... Он захвачен венецианцами, ему угрожают турки…
 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 20:58 | Сообщение # 11 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline

О сюжете:
Преуспевающий фоторепортер Александр Бродка узнает о внезапной смерти матери. Очевидно, она скрывала какую-то тайну, стоившую жизни. Что же знала его мать, почему никогда не говорила Александру о его отце? Из-за чего личность самого Александра вызывает такой интерес в высших церковных кругах?
Раскройте загадку «святой» мафии!

Тайный заговор

Обложка: Переплет
Страниц: 448
Формат: 135x205 мм
Издательство: «Клуб Семейного Досуга»
Год издания: 2009

Сообщение отредактировал milagros - Среда, 30.12.2009, 20:59
 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 21:02 | Сообщение # 12 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline
Тайный заговор

Глава 1

Александр Бродка, хорошо выглядевший мужчина примерно сорокалетнего возраста, с темными короткими волосами, работал фоторепортером и фотографом для дорогих глянцевых журналов и вот уже двадцать лет колесил по всему миру. В течение этих долгих лет ему замечательно удавалось скрывать свое отвращение к пурпурному цвету, поскольку он боялся, что умные люди могут сделать из этого какие-нибудь неуместные выводы. Сам он не знал, чем объяснить свою ненависть к столь распространенному цвету, хотя задумывался над этим не один раз. Бродка решил придерживаться мнения, что краски оказывают на людей определенное влияние и что большинство даже не осознает этого.
Вот и теперь эти мысли пронеслись у него в голове, как только он посмотрел на пляж через видоискатель своего фотоаппарата: обнаженная Ирина, которая сидела на мотороллере, широко расставив ноги, белый песок острова Марко, на заднем фоне — пальмы и бесконечная череда пляжных отелей.
— Неужели скутер обязательно должен быть лиловым? — проворчал Бродка, глядя в световую шахту своего фотоаппарата марки «Hasselblad».
Флорентина — рыжеволосая стилистка и бутафор, которую называли просто Фло, была какой угодно, только не красавицей, а во время фотосессий — девочкой на побегушках, — язвительно огрызнулась:
Упрямый старик? Бродка стал внимательно читать дальше и замер, когда прочитал еще одно, казалось бы, совершенно не имеющее отношение к жизни матери предложение: «Кардинал Смоленски — дьявол во плоти. Большинство людей его типа — не святые, а самые настоящие дьяволы. Как можно поступать со мной так!»
Это имя Бродке уже доводилось слышать. Смоленски был ультраконсервативным кардиналом курии. Бродка покачал головой. Что же, интересно, могло связывать его мать с кардиналом? Одна мысль о том, что мать писала об этом человеке так, словно знала его, казалась ему абсурдной.
Он сложил листок и сунул письмо в сумку вместе с остальными конвертами.
Снова тупик, подумал Бродка, и тихо вздохнул, пристегивая ремни.

...

По возвращении Бродка обнаружил на лестничной площадке перед своей квартирой Жюльетт. Она сидела на верхней ступеньке и казалась совершенно подавленной. Увидев Бродку, она вскочила и бросилась ему на шею.
— Мой муж обо всем знает, — всхлипнула она. — Я понятия не имею, как ему это удалось… но он все знает о нас. Он убьет нас обоих. Мне очень страшно! — Она спрятала лицо на груди Бродки.
— Ну, до этого наверняка не дойдет, — пытаясь успокоить ее, сказал Бродка. Он прижал женщину к себе и, нежно погладив ее по спине, добавил: — По крайней мере, эта вечная игра в прятки закончилась.
Жюльетт с волнением прислушивалась к словам Бродки. Он выбрал абсолютно правильный тон. Никаких отговорок, никаких причитаний. Вместо этого — уверенность в себе. Она встала и подошла к телефонной трубке, чтобы слышать голос Коллина.
Тот казался не настолько спокойным, как Бродка. Поинтересовался, у него ли Жюльетт. Когда Бродка ответил утвердительно, в голосе Коллина появились угрожающие интонации.
— Как вы себе это вообще представляете? Любовь любовью, но Жюльетт по-прежнему моя жена. Не будете ли вы столь любезны объяснить мне, как все у вас дальше будет с Жюльетт?
— Хорошо, — по-прежнему спокойно ответил Бродка. — Первое время Жюльетт поживет у меня. Думаю, так будет лучше для всех сторон — дабы не возникало конфликтов.
На другом конце провода раздался деланный смех, в котором смешались гнев и горечь. Отсмеявшись, профессор поучительным тоном сказал:
— Мой дорогой молодой друг, мы с вами говорим не о любви и конфликтах.
— А о чем?
— Исключительно о деньгах.
— Простите? — Бродка и Жюльетт удивленно переглянулись.
— Да, — повторил Коллин, — мы говорим о деньгах, дорогой мой. Все в мире имеет свою цену. Или вы считаете по-другому?
— И сколько же я должен заплатить вам за вашу жену? — язвительно поинтересовался Бродка.
После показавшейся им бесконечной паузы Коллин насмешливо ответил:
— Ну вот, я же говорил. Наконец-то вы меня поняли. Ничего в этом мире не дается просто так, даже смерть. Потому что ее цена — жизнь.
На миг Бродка потерял дар речи. Жюльетт была поражена не меньше. Широко раскрыв глаза, она глядела на Бродку.
Взяв себя в руки, Бродка сдержанно произнес:
— А если я откажусь? Я имею в виду, что рано или поздно ваш брак все равно развалится.
Ответ профессора был краток:
— Это было бы очень глупо с вашей стороны.
Бродка нахмурился.
— Вы собираетесь нам угрожать?
— Угрожать? Эти слова принадлежат вам, а не мне. Я всего лишь высказал свое скромное мнение, понимаете? И если мы договоримся, я готов оставить вас в покое. Можете забирать мою жену. Она мне больше не нужна. Но сделка обойдется дорого, ведь вы богатый человек…
Бродка направился к стойке портье и потянул за собой Жюльетт. Был один человек, который мог помочь ему отыскать Титуса: Агостинос Шлегельмильх.
Бродка вспомнил, что Шлегельмильх — еще тогда, когда они вместе сидели в камере, — без всякого смущения рассказал о том, что он гомосексуалист, и заявил, что уже следующим вечером его отпустят и он будет сидеть в каком-то ресторанчике, попивая в свое удовольствие. К сожалению, Бродка забыл название этого заведения.
Но зачем существуют на свете портье? Господина Эриха на месте не оказалось, однако вместо него был не менее услужливый коллега. Когда Бродка спросил портье о том, где в Вене собираются голубые, на его лице не дрогнул ни один мускул. Тем не менее он осторожно огляделся по сторонам и, чуть наклонившись к Бродке, перечислил несколько заведений с экзотическими названиями. Одно из них показалось Бродке знакомым: «Роте Гимпель» на Фаворитенштрассе.

...

«Роте Гимпель» находился на нижнем этаже недавно отреставрированного дома городского совета. Здание было построено на рубеже девятнадцатого-двадцатого столетий. Расположенный сбоку вход был украшен красным балдахином, а два куста по обе стороны от входа сверкали сотней маленьких лампочек.
Внутри все поражало таинственным шармом, присущим заведениям, где собираются голубые. Зал, имевший форму полукруга, был разделен на множество ниш с маленькими столиками, половина из которых была занята. Бар, находившийся справа, украшала причудливая красная птица.
Бродка сел у стойки. Вопреки ожиданиям, на него почти никто не обращал внимания. И только бармен, лысая груда мышц с золотой цепью на шее, вежливо поинтересовался, чего тот желает.
Скорее из смущения Бродка заказал скотч со льдом. Пока бармен наливал напиток в бокал, Бродка как будто между прочим поинтересовался, не появлялся ли сегодня Агостинос Шлегельмильх.
Нет, ответил тот, придвинув виски Бродке. И добавил, что Агостинос никогда не приходит раньше половины девятого и примерно через полчаса уходит. Чтобы не привлекать к себе слишком много внимания, Бродка осушил бокал, расплатился и ушел.
На противоположной стороне улицы Александр заметил маленький ресторанчик, типичный венский байсль с двумя большими окнами, через которые хорошо просматривался вход в «Роте Гимпель». Публика, среди которой Бродка заметил как сомнительных, так и одиозных личностей, вряд ли могла быть причислена к сливкам венского общества. Но Бродка пришел не за тем, чтобы развлечься или развеять скуку, поэтому сразу же сказал об этом официантке, довольно симпатичной светловолосой шлюхе, которая не преминула подсесть за столик к самому лучшему, по ее мнению, мужчине и поинтересоваться, что она может для него сделать.
Она может принести ему пива, сказал Бродка, добавив, что кое-кого ждет. Молодую женщину это нисколько не смутило, и она заявила, что до того момента, как этот кое-кто придет, они могли бы замечательно провести время. Может, он угостит ее бокалом «Пикколо»?
Надеясь, что она отстанет, Бродка согласился, но вскоре понял, что ошибся, ибо блондинка принялась рассказывать о себе и — что еще хуже — задавать вопросы: откуда он, случайно ли оказался здесь, нравится ли она ему или он больше любит парней — в последнем случае ему нужно только перейти дорогу.
Пока блондинка жизнерадостно щебетала, Бродка не сводил внимательного взгляда с «Роте Гимпель». И действительно, прошло совсем немного времени, и он увидел у ресторана напротив Агостиноса Шлегельмильха. Бродка с облегчением заметил, что тот пришел пешком. Когда Шлегельмильх выйдет из заведения, он сможет пойти за ним. Заговаривать с Агостиносом в ресторане или на улице казалось Бродке слишком рискованным: этот тип может повести себя так же, как и во время их последней встречи, а то и вовсе, чего доброго, попросит своих дружков помочь избавиться от Бродки.
Он знал, что Шлегельмильх — ловкий малый и подступиться к нему было практически невозможно. Страх Агостиноса перед тайной организацией, которую он расценивал как более опасную, чем мафия, казался Бродке преувеличенным. Вероятно, страх был наигранным — исключительно для того, чтобы избавиться от него. Бродка почти не сомневался, что он каким-то образом стал поперек дороги Шлегельмильху или Титусу, — а возможно, даже им обоим.
Бродка расплатился по счету заранее, дав назойливой блондинке щедрые чаевые, которые немедленно исчезли в глубоком декольте блузки. Затем он стал ждать, не сводя глаз с заведения на противоположной стороне улицы.
Перед «Роте Гимпель» царило оживление, люди приходили и уходили, и Бродка начал опасаться, что может проглядеть Шлегельмильха. Однако тот, кого он искал, вскоре появился в дверях и пошел в сторону центра города. Бродка покинул ресторан, пересек улицу и последовал за Шлегельмильхом на небольшом расстоянии.
Недалеко от Терезианума Шлегельмильх повернул на Майерхофгассе и, пройдя около пятидесяти метров, исчез в открытом подъезде. К счастью, Бродка поспешил и успел поймать входную дверь, прежде чем она захлопнулась. Но Агостиноса и след простыл.
Это был старинный подъезд с широкими каменными ступенями и красивыми поручнями. Посередине находился лифт, драгоценная реликвия эпохи Сецессион, заслуживающий особого внимания: обитая красно-коричневым деревом кабина, двери и боковые окошки которой были сделаны из шлифованного, украшенного цветочными узорами стекла.
Слева от входа Бродка увидел выкрашенную в зеленый цвет дверь в квартиру. Когда-то там, вероятно, жил швейцар, но теперь такая жилплощадь стала слишком дорогой, чтобы предоставлять ее служащим.
Бродка даже не поверил своим глазам, когда увидел табличку рядом с дверью, на которой было написано: «Шлегельмильх». Александр прислушался, но из квартиры не доносилось ни звука. Он снова отошел к лифту и спрятался за ним, размышляя, как узнать у этого типа место пребывания Титуса. Единственное, что пришло ему на ум, это предложить Шлегельмильху деньги.
Пока Бродка думал, как ему поступить, дверь квартиры тихонько приоткрылась и показалась голова Агостиноса. Он, вероятно, хотел удостовериться, что все чисто. Затем сделал несколько шагов по направлению к входной двери и бесшумно открыл ее.
Из своего укрытия за лифтом Бродка наблюдал за тем, как Шлегельмильх приложил указательный палец к губам. В тот же миг в дом вошла сначала одна темная фигура, затем другая, третья — в общем, добрый десяток мужчин, женщин и детей не старше десяти лет. У некоторых были сумки, у других — узелки.
Внезапно у Бродки словно пелена с глаз упала. Агостинос Шлегельмильх никогда даже не намекал, чем занимается, чтобы заработать на жизнь. Теперь все было ясно: он был «тягачом» . Вернувшись в отель, Бродка рассказал Жюльетт о своем открытии, и они вместе придумали план.
Бродка закашлялся. Он не знал, с чего начать. Но затем, осторожно оглядевшись по сторонам и не увидев никого, кто мог бы подслушать их разговор, приглушенным голосом произнес:
— Титус, ты единственный, кто может мне помочь. И тебе не нужно бояться, что я когда-либо хоть словом обмолвлюсь о том, от кого у меня эта информация.
— Агостинос говорил, что ты на него давил.
— У меня не было иного выхода. Только таким образом я мог добраться до тебя. Поверь, я никогда бы не выдал Агостиноса. Честное слово.
— А кто она? — Титус кивнул в сторону Жюльетт.
— Моя спутница жизни. То, что я обещаю, касается и ее.
Жюльетт протянула Титусу руку.
— Мы раньше нигде не встречались?
Тот смотрел на нее как на посылку, которую не хотят принимать.
— Насколько я помню, нет. — Так и не подав руки, что для такого человека, как Титус, даже не считалось неучтивым, он обернулся к Бродке: — Речь идет о той старой истории?
— Если тебе угодно так называть то, что произошло со мной, — кивнув ему, сказал Бродка. — Вот только я тем временем обнаружил новые следы, и все они ведут в одном направлении…
— Могу себе представить, — с мрачным видом пробормотал Титус. — Следы заканчиваются у стен Ватикана.
— Так оно и есть. Знаю, это звучит странно, потому что ни я, ни моя мать не имели к Церкви никакого отношения. Что все это значит, Титус? Ты же служил священником в Ватикане, если я тебя правильно тогда понял, и должен знать, что там происходит. Тебе и самому довелось многое пережить, ведь так?
— О да. Даже больше, чем мне хотелось бы. Одно воспоминание об этом — и во рту появляется отвратительный привкус. — Титус опустил руку в карман куртки, вынул оттуда флягу и как следует приложился к ней.
— Ты имеешь в виду, что господа, окружающие наместника Иисуса на земле, вовсе не так набожны?
Титус горько усмехнулся.
— Набожны? В Ватикане интересуются всем, кроме Бога. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.
Жюльетт бросила на Титуса испуганный взгляд. Нужно было очень сильно разочароваться, чтобы, будучи даже экс-священником, выражаться подобным образом.
Титус повертел серебристую флягу в руках, а затем, испуганно оглядевшись по сторонам и придвинувшись к Бродке вплотную, тихо продолжил:
— Мало кто знает, что на самом деле происходит в Ватикане. Тогда, после смерти польского папы, кардиналы собрались на конклав, чтобы выбрать преемника из своих рядов. Но они не смогли прийти к согласию. Они заседали два месяца за закрытыми дверями, однако ни один из кардиналов не набрал большинства голосов. В конце концов их отношения так ожесточились, а возможность выбрать нового папу оказалась настолько мала, что старики решили тянуть жребий. Все согласились с условием, что новый папа не должен проявлять личной инициативы. Они договорились о том, что все решения будут приниматься кардиналами после совещания. Жребий пал на человека, которого почти никто не знал.
— Но ведь так было всегда: существовали влиятельные папы и слабые папы, — заметил Бродка.
— Верно, — кивнул Титус. — Но в этом случае все совершенно иначе. Дело в том, что, как только был выбран новый папа, власть в Ватикане захватила маленькая, но могущественная группа кардиналов курии. С тех пор они держат папу, так сказать, взаперти в Ватиканском дворце. Он не имеет права покинуть Ватикан и должен подписывать все документы, которые ему дают.
— Очень часто в газетах пишут, что папа живет достаточно уединенно, — вставил Бродка.
— Да. — Титус тихонько рассмеялся. — Пожалуй, это правда.
Бродка нахмурился и после паузы спросил:
— А какую роль играет во всем этом кардинал Смоленски? Он что, босс?
— Один из боссов. Эта организация подобна огромному спруту, щупальца которого дотягиваются до самого дальнего уголка.
— И никто ничего против этого не предпринимает?
— Тот, кто отважится вступить в открытое противостояние со святой мафией, может попрощаться с жизнью. Помнишь, как два года назад умирали кардиналы? Тогда в течение очень короткого промежутка времени преставились шесть кардиналов из Южной Америки и Восточной Азии. Говорили, что они умерли от старости. Но самому молодому из них было пятьдесят шесть, а самому старому — шестьдесят шесть. Согласись, это не возраст. И тем не менее расследование решили не проводить. Кардиналы, видите ли, не умирают насильственной смертью. Их призывают. Вопрос только в том, кто именно это делает.
Титуса, который был вынужден долго молчать, будто прорвало.
— Римская курия, — говорил он, — располагает огромной армией помощников. Для курии все священники — фигуры на шахматной доске, повсюду в мире, и не важно, каков их духовный сан. Сто двадцать кардиналов, четыре тысячи епископов и более четырехсот тысяч священников — и всех их держат в ежовых рукавицах люди, обладающие реальной властью.
— Ты знаешь этих людей? — осторожно поинтересовался Бродка.
— Некоторых из них, — кивнув, ответил Титус. — Я знаю, где и с кем они общаются. Я знаю номера их счетов и пароли в Швейцарии и на Багамах… Короче говоря, я знаю об этих людях, к несчастью, слишком много. Теперь ты понимаешь, почему я вынужден жить в подполье?
В то время как полицейские тушили разгоравшееся пламя, двое из них набросились на Бродку и повалили его на пол. Один оттащил его в сторону, а другой надел наручники. Бродка, брыкаясь и крича, сопротивлялся изо всех сил. Один из полицейских отвел в сторону его колено. Бродка взвыл от боли.
— Не причиняйте ему вреда! — крикнула Жюльетт, оттолкнула полицейского и стала перед Бродкой, пытаясь защитить его.
Вокруг них в мгновение ока собралась толпа яростно ругающихся людей.
— Я все могу объяснить! — заявила Жюльетт полицейскому чиновнику и помогла Бродке подняться.
Тем временем их окружили остальные полицейские. Их было с десяток, а за ними толпилось раз в пять больше зевак.
По нефу разнеслись крики:
— Помешанный!
— Сумасшедший!
— Этот человек потерял рассудок!
— Вы — его жена? — спросил старший из полицейских.
— Да, — солгала Жюльетт.
— Часто с ним такое бывает? — В голосе мужчины звучала скорее насмешка, чем сочувствие.
Жюльетт вскипела от ярости. Она с трудом владела собой.
— Нет, — уверенно произнесла она. — Такого с моим мужем еще не было. Но если я объясню вам причину его поведения, вы наверняка все поймете.
— Ну, если вы уверены в том, что говорите, — ответил полицейский, многозначительно глядя на своих коллег, — то я готов вас выслушать.
Жюльетт посмотрела на Бродку. Его лицо было бледным как полотно.
— Мы осматривали собор, — начала Жюльетт, — когда моему мужу показалось, что он увидел среди посетителей свою мать…
— Ну и что? — Полицейский начал проявлять нетерпение.
— Его мать мертва.
— Понимаю, — сказал полицейский. И, обернувшись к своим коллегам, коротко бросил:
— Баумгартнер Хеэ.
Из рядов зевак послышалось одобрительное ворчание. «Баумгартнер Хеэ», психиатрическая клиника города, находилась в 14-м районе. Один только вид здания, в котором она располагалась, вселял ужас в любого, кто просто смотрел на него, даже не входя внутрь...

Сообщение отредактировал milagros - Среда, 30.12.2009, 21:03
 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 21:05 | Сообщение # 13 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline

О сюжете:
Действие происходит в наши дни в Риме.
По приглашению своей бывшей одноклассницы, Марлен Аммер, антиквар Лукас Мальберг прибывает из Мюнхена в Рим. Но прийдя к ней в квартиру, находит ее мертвой в ванной. Явно произошло убийство, он скрывается с места преступления. При этом он прихватывает адресную книгу убитой, думая, что там может быть его телефон, но в книжке оказались лишь странные кодовые надписи на латыни...

Восьмой грех

Обложка: Переплет
Страниц: 432
Формат: 135x205 мм
Издательство: «Клуб Семейного Досуга»
Год издания: 2008

Сообщение отредактировал milagros - Среда, 30.12.2009, 21:05
 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 21:07 | Сообщение # 14 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline
Восьмой грех (отрывок из романа)

Глава 47

Странно, но Мальберг не обрадовался, когда узнал от Катерины, что постановление об аресте аннулировано. Напротив, у него тут же возникла мысль, что это, скорее всего, какой-то очередной трюк.

Катерина сладкоречиво убеждала Мальберга, что теперь он свободный человек. Но события последних недель изменили Лукаса. Он стал подозрительным, ему все время казалось, что его преследуют. В душе он понимал, что должен перебороть свое недоверие и отбросить мысли, которые порождали новые сомнения. Для начала ему нужно было вернуться к нормальной жизни. На предложение Катерины продолжить заниматься антиквариатом Мальберг вначале ответил отказом, мотивируя это тем, что он не сможет жить как прежде, пока убийство Марлены не будет раскрыто. Однако после долгих споров Катерина все-таки убедила его, и Мальберг согласился вылететь в Мюнхен, чтобы навести порядок в своих делах. Правда, он заявил, что через два дня обязательно вернется в Рим.

Теперь он мог взять билет на свое имя и расплатиться кредитной карточкой. Фрейлейн Кляйнляйн — Лукас предупредил помощницу о своем приезде по телефону — чуть не подпрыгнула от счастья, узнав, что ее шеф возвращается. Не получая от него известий в течение нескольких недель, она уже думала о самом худшем.

По пути в аэропорт «Фиумичино» таксист ловко объезжал пробки, чтобы быстрее добраться до цели. Мальберг же заметил, что по-прежнему продолжает искать возможных преследователей, — так на нем отразились события последних недель. Несмотря на оживленное утреннее движение, он приехал в аэропорт за сорок минут до вылета.

Спешка таксиста оказалась напрасной. Рейс самолета AZ 0432 компании «Алиталия», который вылетал в девять сорок пять, а прибывал в Мюнхен в одиннадцать двадцать пять, откладывали. На табло в большом зале аэропорта напротив рейса замигала зеленая надпись «Delayed». Рыженькая стюардесса из «Алиталии» извинялась за задержку рейса почти на час из-за смены покрышек на региональном пассажирском лайнере «Эмбраер» и раздавала бесплатные талоны на завтрак в местном бистро.

Завтрак Мальбергу не помешал бы: он выскочил из квартиры Барбьери, даже не выпив чашку кофе. Поэтому от яичницы с ветчиной или чего-нибудь подобного он не отказался бы. «Через два дня я вернусь, съеду с квартиры Барбьери и подыщу себе какой-нибудь приличный отель», — решил Лукас.

В середине вынужденного безделья, между яичницей с беконом и булочкой с малиновым желе, ему на мобильник позвонила Катерина, чтобы сообщить о том, что она его очень любит. С утра пораньше это всегда приятно слышать.

Пока она говорила о всякой чепухе, Мальберг наблюдал за оживленным движением в зале аэропорта. При этом он заметил пилота в элегантной униформе, который шагал в сопровождении четырех стюардесс. Когда тот подошел поближе, их взгляды встретились. Мальберг наморщил лоб, словно что-то припоминая.
Пилот остановился.
— Лукас? — спросил он.
— Макс? — Мальберг не верил своим глазам и быстро закончил телефонный разговор. Он запомнил Макса Сидова на последней встрече одноклассников совсем другим. К всеобщему неудовольствию приверженцев костюмов тот явился в джинсах и кожаной куртке. Теперь же на нем была безупречно сидящая униформа с лампасами и белая рубашка с темно-синим галстуком.
— Как тесен мир! — закричал Сидов, когда они обнялись. — Что ты делаешь в Риме?
— О, это долгая история.
— Зададим вопрос иначе, некорректно. Чем такой культурный человек, как ты, занимался в Риме? — Сидов взглянул на часы, потом повернулся к стюардессам и велел им идти вперед, пояснив, что он придет через пять минут.
— Я пролетом в Каир, — сообщил Макс. — Мой аэробус А320 как раз сейчас прогревает двигатели. А ты снова летишь в Мюнхен?
Мальберг кивнул.
— Я ненадолго, только проверить, как идут дела. Послезавтра планирую опять вернуться в Рим.
— Ты тут живешь?.. Завидую. А я так и остался во Франкфурте.
— Да нет, — возразил Мальберг. — Если можно так сказать, я тут завис из-за определенных обстоятельств.
— Понимаю, Лукас Мальберг, одиночка, предпочитавший раньше общаться с книгами, а не с женщинами, влюбился в знойную итальянку. Поздравляю, я с ней знаком?
Мальберг улыбнулся. Макс остался таким же напористым типом. Это касалось и его отношений с женщинами.
— Катерина, — ответил Лукас, — ее зовут Катерина, она журналистка. И если увижу, что ты к ней подкатываешь, немедленно съезжу тебе по зубам.
Оба задорно рассмеялись.
— Но если серьезно, — снова сказал Мальберг, — Катерина не единственная причина моего пребывания в Риме. Я здесь уже два с половиной месяца… из-за Марлены.
— Марлены Аммер? Дружище, неужели она запала тебе в сердце? Вы только посмотрите! От тебя меньше всего можно было ожидать, что ты будешь встречаться с двумя женщинами одновременно. Должен признаться, Марлена сейчас шикарно выглядит. Вспомни только школу! Эти чудовищные самодельные свитера, в которых она ходила…
— Макс! — попытался остановить школьного друга Лукас. — Марлена умерла.
— Что за чепуха? — Сидов растерянно уставился на Мальберга. — Этого не может быть, — тихо добавил он. — Несчастный случай?
— Марлену нашли мертвой в ванне.
— Инфаркт?
Мальберг отрицательно покачал головой.
— Есть доказательства, что ее убили.
Сидов нервно взглянул на часы. Он уже опаздывал. Несмотря на это, он присел за столик Лукаса.
— Это ужасно, — произнес он. — Убийцу поймали?
— Нет. Его особо и не старались найти.
— Что это значит?
— Следствие было остановлено. Очень темная история. Марлену похоронили тайно. И не под своим именем, а как безымянный труп. На надгробном памятнике стоит странное имя Иезавель и цитата из «Откровения» Иоанна: «Не страшись того, что тебе придется пострадать».
— Звучит жутко!
— Но и это еще не все. На тайных похоронах присутствовала делегация от Римской курии и минимум два кардинала. Вход в квартиру Марлены на Виа Гора замуровали. В комнате бывшей консьержки живет теперь какая-то монахиня, которая никогда даже не слышала о Марлене Аммер. Лучшая подруга Марлены, маркиза Фальконьери, была застрелена среди бела дня у своего дома.
— Лукас, ты пытаешься навешать мне лапшу на уши? — Сидов недоверчиво взглянул на приятеля.
— Хотел бы я, чтобы все так и было. Нет, Макс, это правда. Даже если все это звучит как сюжет для триллера. К сожалению, я был последним, кто звонил Марлене, и в результате оказался под подозрением. С тех пор за мной охотилась полиция. Несколько дней назад постановление о моем аресте аннулировали. Теперь ты, наверное, поймешь, почему я сам решил расследовать это дело.
— Ты уже далеко продвинулся?
— Да что ты! Чем больше я углубляюсь в таинственную историю о смерти Марлены, тем больше меня самого затягивает это дело. Иногда я чувствую себя в роли Ричарда Кимбела из фильма «Беглец».
— И у тебя есть какие-нибудь догадки?
Мальберг махнул рукой.
— Все, что произошло за последнее время, — это чересчур для простого антиквара. Но вот что еще осложняет дело: хотя мы с Марленой два года сидели за одной партой, я, как оказалось, совершенно не знал ее.
— Но ведь на встрече одноклассников, — перебил его Сидов, — каждый рассказывает о себе по заранее спланированному сценарию: мой дом, мой бизнес, моя машина, моя любовница.
— Так и есть. И только один человек умолчал о своей жизни — Марлена.
— Да, теперь, когда такое произошло… Ты, вероятно, прав. О Марлене никто ничего не знает толком. Ты, например, знаешь, что у нее есть симпатичная младшая сестра, на пару лет моложе ее? Она, кстати, работает стюардессой в «Люфтганзе». Ее зовут Лиана.
— Нет, впервые слышу.
— Однажды ее имя, Лиана Аммер, стояло у меня в списке экипажа. Я ее спросил: «Вы случайно не родственница Марлены Аммер?» Ну, фамилия не так часто встречается. Она ответила, что сестра Марлены. Но позже Лиана призналась, что они друг друга недолюбливают. Таких сестер нечасто встретишь.
— У тебя есть адрес этой Лианы? — встрепенулся Лукас.
— Нет. Знаю только, что она живет во Франкфурте. Но давай вернемся к Марлене и ее таинственной жизни. Я тебе должен еще кое-что рассказать. Это было сразу после нашей встречи одноклассников. В небольшом перерыве между полетами я был в Риме. Чтобы убить время, я разглядывал телефонную книгу и нашел номер телефона Марлены. Я позвонил ей и пригласил поужинать в ресторан на ее выбор. В конце концов, она ведь лучше знает город, чем я. Она пришла. Но с собой притащила очень странного типа.
— Странного типа? Нельзя ли поподробнее?
— Проклятие, он был намного старше ее и совсем не походил на мужчину, о котором мечтает женщина. Понимаешь, что я имею в виду? Кроме того, у меня сложилось впечатление, будто он следит за каждым словом, которое произносит Марлена. А когда я спрашивал о чем-нибудь, он перебивал меня и менял тему разговора. Кстати, он оказался левшой, как Альберт Эйнштейн, Билл Клинтон… и я, и это единственное, что мне в нем понравилось, — сказал Сидов и не без иронии добавил: — Надеюсь, тебе не надо напоминать, что все левши от природы обладают особо развитым интеллектом…
— Я знаю, Макс, знаю, — перебил его Мальберг. — Ты это доказал еще в школе. С этой точки зрения, я тоже от природы очень одаренный правша. Расскажи лучше о кавалере Марлены. О чем вы говорили?
— Да ни о чем. Это был довольно скучный вечер.
— Но кем был это тип? Он же должен был как-то представиться!
— Да, конечно. Но этот парень мне так не понравился, что я забыл его имя уже через десять минут. — Сидов снова посмотрел на часы: — Ну, мне пора. Рад был встрече. Мне кажется, за все время в школе мы так много не разговаривали. Я буду тебе благодарен, если не откажешься держать меня в курсе событий по делу Марлены.
Мальберг клятвенно обещал. После того как они обменялись номерами телефонов, Макс Сидов исчез в воротах терминала для пилотов и членов экипажа.
Тем временем завтрак Мальберга совсем остыл.
Из громкоговорителя раздался голос:
— «Алиталия» сообщает о посадке на самолет AZ 0432, вылетающего в Мюнхен. Просим пассажиров подойти к посадочному трапу 33.
Мальберг задумчиво поднялся. У него из головы не выходил рассказ Сидова о его встрече с Марленой и таинственным незнакомцем.

Глава 48

После загадочного похищения государственный секретарь Филиппо Гонзага стал очень замкнутым. Он роптал и на Бога, и на весь мир. Из-за подорванного здоровья кардинал отказывался служить утреннюю мессу в Сикстинской капелле, хотя за последние годы это стало для него привычным делом.

В это утро он, как всегда, сидел за своим письменным столом в окружении многочисленных бумаг, которые накопились за последнее время. Только когда Соффичи исчез, Гонзага осознал, что для него значил этот человек. В такие моменты он почти раскаивался, что иногда скверно обходился с монсеньором.
На столе зазвонил телефон. Гонзага поднял трубку и угрюмо произнес:
— Да?
— Это кабинет государственного секретаря? — спросил энергичный женский голос.
— Кто говорит?
— Вас беспокоит секретарь начальника полиции.
— В чем дело?
— Начальник полиции хотел бы договориться о встрече с государственным секретарем. Дело срочное.
— С вами лично говорит государственный секретарь!
Женщина была явно удивлена, что попала на государственного секретаря напрямую.
— Ваше преосвященство, возможно ли назначить встречу начальнику полиции на сегодня? Речь идет о вашем секретаре Джанкарло Соффичи.
— Пусть приезжает! — рявкнул Гонзага в трубку. — Лучше всего сразу после молитвы к Пресвятой Богородице!
Хотя секретарь начальника полиции и получила аттестат зрелости, но клерикальных обозначений времени, которыми пользовались в курии, она не знала. Однако женщина постеснялась спрашивать государственного секретаря о том, когда состоится встреча по общепринятому времени, надеясь, что начальник полиции Рима наверняка сам разберется.

Сразу после одиннадцати к входу во двор Сан-Дамазо подъехала темная «лянчия» в сопровождении двух мотоциклистов. Два солдата швейцарской гвардии проводили посетителя до кабинета Гонзаги во дворце Ватикана. Антонио Конелла, начальник полиции, важный упитанный чиновник высшего ранга, носил черный костюм. Он едва поспевал за гвардейцами, тяжело ступая по бесконечной мраморной лестнице, ведущей на третий этаж. В правой руке он нес черный кейс с документами.

Гвардейцы стали по обеим сторонам от двери. Как предписывала инструкция, стоя на посту, они смотрели строго вперед. Конелла постучал в дверь, но, не получив ответа, вошел в приемную.
Дверь в кабинет Гонзаги была не заперта, кардинала там будто и не было вовсе. Начальник полиции громко откашлялся, и тут же в дверном проеме беззвучно появился Гонзага.

Кардинал так же молча протянул руку Конелле. Начальник полиции, который был на голову ниже государственного секретаря, не придумал ничего лучше, как поцеловать перстень кардинала.

Конелла был известен своим критическим отношением к курии и считал целование абсолютной глупостью. Но коль скоро он оказался в Ватикане с официальным визитом, то должен был придерживаться определенных правил. Сделав широкий жест рукой, Конелла спросил:
— В этой приемной и работал Джанкарло Соффичи, ваш секретарь?
— Что с Соффичи? У вас есть новости от него? — раздраженно спросил государственный секретарь.
Конелла состроил озадаченное лицо, как актер, плохо играющий свою роль, и ответил:
— Монсеньор Соффичи погиб. Мне очень жаль, ваше преосвященство.
При этом он поклонился с нескрываемым неудовольствием.
— Его убили, — прошипел Гонзага. В его голосе чувствовалась скорее ярость, чем скорбь. — Где его нашли?
— Ответ вас, возможно, удивит, ваше преосвященство. Но я уверен, вы сможете найти этому объяснение. Монсеньор Соффичи погиб в автокатастрофе в Германии… — Конелла открыл кейс и вынул факс. — Вблизи замка на Рейне. Замок называется Лаенфельс!
Гонзага бессильно опустился на стул и указал Конелле пальцем на другой. Начальник полиции с любопытством наблюдал за кардиналом. От него не укрылось, как мучительно тот думает. Гонзага, казалось, был удивлен, но не потрясен. Даже место гибели Соффичи не вызвало у него вопросов.
— Вы можете объяснить, что делал монсеньор возле замка… — Конелла прочитал название с факса, который держал в руке, — замка Лаенфельс?
Гонзага, почувствовав неуверенность, ответил не сразу.
— Монсеньор Соффичи ездил по поручению, — наконец сказал он.
— В замок на Рейне?
— А что вас смущает? — резко оборвал его Гонзага. — В замке Лаенфельс находится представительство христианского братства, которое поддерживает курия. Братья во Христе ведут научные исследования по заказу Церкви, — соврал он.
Конелла кивнул, словно ответ кардинала его удовлетворил.
— Тогда вы, ваше преосвященство, наверняка сможете объяснить, почему он поехал на вашей служебной машине?
— На служебной машине? Автомобиль уже несколько дней как пропал! — Гонзага осекся. Он понял, что сболтнул лишнее и тем самым отрезал пути к отступлению, но тут же попытался исправить ошибку: — А, теперь я припоминаю, что секретарь просил у меня машину. Да, конечно, я это точно помню!
В действительности Гонзага с трудом пытался понять, как мог Соффичи попасть в аварию на исчезнувшем после похищения «мерседесе», да еще возле замка Лаенфельс.
Увидев вопросительный взгляд Конеллы, государственный секретарь поспешил добавить:
— Понимаете, у нас с ним были не лучшие отношения. Джанкарло, будучи человеком своенравным, иногда поступал… действуя по собственному усмотрению. Другими словами, правая рука не знала, что делает левая.
— Я понимаю, — ответил Конелла, хотя на самом деле слабо понимал, что происходит. — Ну, тогда вы, конечно же, найдете объяснение и тому, что на вашем «мерседесе» были фальшивые номера.
— Фальшивые номера? Это невозможно!
— Ваше преосвященство, вы считаете, что наши немецкие коллеги выдумали эту историю, чтобы обратить на себя внимание? — Лицо Конеллы побагровело. Он раздраженно порылся в кейсе и вынул прозрачный пакетик с остатками паспорта. — И вы, по всей вероятности, не знаете, почему ваш секретарь носил с собой этот паспорт? Он выдан на имя Фредерико Гарры, того самого Гарры, которого несколько дней назад нашли в фонтане Треви. Ваше преосвященство, вы должны снять информационную блокаду и рассказать правду!
Государственный секретарь вскипел от злости:
— Я что, страж своему секретарю? — «Соффичи, — подумал Гонзага, — сейчас сказал бы: «Первая книга Моисея, глава четвертая».
Но Гонзага еще больше был потрясен, когда начальник полиции продолжил цитату:
— «Голос крови брата твоего вопиет ко мне от земли!»
Кардинал уже собрался похвалить Конеллу за знание Библии, но тут вдумался в смысл цитаты, и ему расхотелось это делать.
— То есть вы считаете, — осторожно поинтересовался Гонзага, — что Соффичи погиб насильственной смертью? Вам известны подробности?
Конелла так ничего и не ответил, он углубился в чтение очередного документа из своего кейса.
— Одну минуту, — сказал он, заметив нетерпение Гонзаги, и после паузы сказал: — В отчете наших немецких коллег о происшествии есть два свидетельства. Первое — высказывание одного из членов братства, который живет в замке. С башни замка мужчина видел, как машина остановилась на крутом подъеме и вдруг покатилась вниз, перевернулась, загорелась и врезалась в дерево. С другой стороны, криминалисты провели исследование и выяснили, что у машины были неисправны тормоза. Были ли они выведены из строя умышленно, до сих пор непонятно. Машина полностью сгорела.

Не успел Конелла договорить, как на столе у Гонзаги зазвонил телефон. В трубке прозвучал голос Беата Келлера, начальника безопасности Ватикана и гвардейской стражи, которая охраняет покой Ватикана со времен Юлия Второго.

Келлер был крепким мужчиной двухметрового роста с черными блестящими волосами. Он выглядел как Арнольд Шварценеггер. Казалось, ничто на свете не могло заставить его волноваться. Но сегодня он явно был обеспокоен.
— Ваше преосвященство, — начал он без обиняков, — мне нужно срочно с вами поговорить. Пожалуйста!
Еще никогда за все семь лет совместной работы Гонзага не слышал таких интонаций в голосе Келлера.
— Вы не хотите сейчас же сказать мне, в чем дело? — раздраженно спросил государственный секретарь.
— Речь идет о том человеке с обожженным лицом, которого нашли мертвым в фонтане Треви, — ответил начальник безопасности. — Вы наверняка видели его фото в газете. Его имя… — Беат Келлер запнулся.
— Фредерико Гарра, — пришел на помощь Гонзага.
— Да, кажется, так его и звали. Мы его засекли на одной из наших камер наблюдения.
— Этот увечный с обожженным лицом?.. Господин Келлер, зайдите ко мне немедленно! — Гонзага положил трубку.
— Простите меня за то, что невольно подслушал разговор, — вмешался Конелла, — вы сказали Фредерико Гарра? Тот Гарра, который…
— Да, именно тот! Мой начальник безопасности сообщает, что его засняла одна из наших скрытых камер. Келлер уже в пути.
Начальник полиции спрятал документы в кейс. Помолчав, он сказал:
— Ваше преосвященство, вы мне позволите взглянуть на снимки? Возможно, это будет полезно для полиции Рима.
— Я ничего не имею против, — ответил кардинал с коварной улыбкой. — Скажем так: рука руку моет.
В тот же момент появился начальник безопасности. У Келлера под мышкой торчал ноутбук. Начальник полиции встречался с Келлером на совещаниях. Там они выступали как чиновники одного ранга: Конелла — начальник полиции Рима, а Келлер — начальник безопасности Ватикана. Присутствие шефа полиции было для Келлера как нельзя кстати.

После посягательств на «Пьету» Микеланджело, чтобы обеспечить неприкосновенность бесценных произведений искусства, в девяностых годах в ватиканских музеях и соборе Святого Петра были приняты такие меры безопасности, как видеонаблюдение.

Система была оснащена по последнему слову техники: восемнадцать камер с различных ракурсов делали снимки каждые десять секунд, информация записывалась на DVD. Сколько таких камер было по всему Ватикану, знали лишь те немногие, кто отвечал за безопасность Ватикана. Среди них были Гонзага и Келлер.

Без особых объяснений Келлер включил ноутбук. На экране появилась «Пьета». Перед ней стояла группа туристов с экскурсоводом.
Гонзага и Конелла пристально наблюдали за сменяющимися кадрами.
— Вот! — неожиданно вскрикнул Келлер и указал на картинку. В правом углу была видна фигура. Бросалось в глаза обезображенное лицо. Сомнений не было: это Фредерико Гарра, Обожженный. Келлер продолжил просмотр.
Обожженный все время оглядывался, проверяя, не следят ли за ним. Потом он подошел к незнакомцу, с которым, наверное, договорился встретиться здесь.
— Синьоры, вам знаком этот мужчина?
— Нет, — в один голос ответили Гонзага и Конелла.
— Но человек с обожженным лицом, — продолжил Келлер, — это и есть Фредерико Гарра, труп которого нашли в фонтане Треви.
— Одну минуту, — перебил Конелла и достал из кейса обгоревший паспорт. Он приставил паспорт к экрану ноутбука и сличил: — Возможно, вы и правы… Но у меня все равно есть сомнения. И если позволите, я задам вопрос: почему вы с такой уверенностью утверждаете, что это Фредерико Гарра, если даже не знаете его.
— Конечно нет, — ответил Гонзага. — Живым я этого человека никогда не видел…
— Вы говорите это с какой-то непонятной интонацией!
— Ну… — Государственный секретарь, смутившись, откашлялся. — В этом месте я должен сделать небольшое пояснение. Когда газеты сообщили о неопознанном трупе в фонтане Треви, я сначала подумал, что это Джанкарло Соффичи. Он к тому времени уже несколько дней числился пропавшим. Просто как сквозь землю провалился. Боясь самого страшного, я поехал в патологоанатомическое отделение университетской клиники. Но труп, который мне показали, был не Соффичи, а именно этот человек! — Гонзага постучал пальцем по монитору.
— И откуда вам известно его имя? — Конелла посмотрел на кардинала.
— Его имя? Я разве назвал его имя? — Гонзага начал заикаться.
— Вы сказали «Фредерико Гарра» или что-то похожее.
— Ах да, припоминаю. Через пару дней после первого сообщения в газете «Messagero» писали, что труп опознали. Это был известный преступник по имени Фредерико Гарра. Да, что-то в этом роде.
Начальник безопасности с интересом слушал разговор и молчал. То, о чем говорил Гонзага, он слышал впервые. Почему государственный секретарь не сообщил о пропаже монсеньора?
— Можно, я покажу другую запись? — спросил Келлер.
— Есть еще?
— Конечно, ваше преосвященство. И она кажется мне в определенном смысле загадочной. Съемка велась другой камерой, с другого ракурса.
— Ну-ка, покажите нам! — взволнованно закричал Конелла.
По щелчку появился кадр, на котором были видны эти же два человека в среднем нефе собора Святого Петра, только сняты они были сверху и немного сбоку, так что их лица и даже мимика были хорошо видны. Мужчины оживленно о чем-то беседовали. При этом Обожженный не переставал оглядываться по сторонам.

Опершись о стол, Гонзага и Конелла просматривали видеозапись, как вдруг кардинал замер как громом пораженный.

Конелла недоверчиво посмотрел на Гонзагу и невольно пожал плечами: сам он не смог бы объяснить увиденное. Государственный секретарь застывшим взглядом следил за сменяющими друг друга кадрами. Вот Обожженный достает из кармана пиджака целлофановый пакетик и сует под нос незнакомцу. Незнакомец хочет взять его в руки, но Гарра молниеносно прячет вещь в карман.

Келлер остановил запись.

У Гонзаги не было сомнений насчет того, что он увидел. Он хорошо помнил рейс из Франкфурта в Милан, когда какой-то пассажир подсел к нему и предложил купить такой же целлофановый пакетик, в котором якобы был кусочек плащаницы Иисуса из Назарета. Обожженный знал цену этому предмету. А кардинал, в свою очередь, прекрасно понимал, насколько важен был этот кусочек ткани для Церкви.

Но кто же стоит рядом с Обожженным? Это был привлекательный мужчина в расцвете сил. Но связан ли он с криминальным миром или является членом братства Fedeles Fidei Flagrantes, сказать было трудно. Если же незнакомец не связан ни с тем, ни с другим, то почему тогда он заинтересовался маленьким кусочком ткани?
— Ваше преосвященство, что вы думаете? Ваше преосвященство?.. — Будто откуда-то издалека Гонзага услышал голос начальника швейцарской гвардии: — У вас нет предположений по поводу поведения этих мужчин?
Кардинал смущенно залепетал, как будто Келлер застиг его за нарушением шестой заповеди:
— Разве не наш Господь Иисус выгнал торговцев из храма? Это просто позор. Теперь дилеры не останавливаются даже перед собором Святого Петра.
— Вы считаете, — произнес Конелла, — что камера зафиксировала сделку по продаже героина или что-то подобное? Можно предположить такое или нет?
Начальник безопасности скептически посмотрел на государственного секретаря и промолчал.
— Это дает повод задуматься, что дьявол бесчинствует даже под сводами собора Святого Петра, — продолжил Конелла и лаконично отметил: — Данная запись будет полезна для отдела борьбы с наркотиками. — Затем, не скрывая иронии, начальник полиции добавил: — Даже стенам Ватикана не удалось остановить волну торговли наркотиками.
— Это мерзкое посягательство на чистоту Церкви и Ватикана! С вашей стороны было бы нахальством делать заявления о том, что дьявол бесчинствует в высших государственных учреждениях. Будьте любезны, запомните раз и навсегда: в Ватикане нет наркотиков. Всевышний хранит нас от этой дьявольщины! — Голос государственного секретаря охрип. Гонзага посмотрел на Келлера, как будто прося поддержки: «Ну подтвердите же наконец мои слова!»
Но Келлер молчал.
Вместо этого он еще раз включил просмотр записи.
— Вот здесь, — произнес Келлер и ткнул пальцем в снимок. — Это второй, не менее загадочный эпизод. Обожженный показывает незнакомцу три фотографии. Я долго смотрел на них и пришел к выводу, что это негативы рентгеновских снимков. Видите, как незнакомец накладывает один снимок на другой и смотрит на свет?
— Вы правы! — взволнованно вскрикнул Конелла. И тут же пошутил: — Если вы решите найти новую работу, непременно позвоните мне!
— Договорились, — легкомысленно откликнулся Келлер и продолжил: — Но и это еще не все. Вот здесь Обожженный показывает собеседнику руки с растопыренными пальцами, будто называет цифру. А дальше мы снова видим Обожженного, и его пальцы все так же растопырены. Кстати, этот жест был записан через десять секунд после первого.
Гонзага был в замешательстве.
— Что вы хотите этим сказать, Келлер? — недоумевая, спросил он.
Начальник безопасности остановил просмотр и сказал:
— Понаблюдайте за секундной стрелкой ваших наручных часов.
Кардинал и начальник полиции беспомощно переглянулись, но, тем не менее, сделали так, как просил Келлер. А тот, в свою очередь, растопырил пальцы на руках и сделал десять движений руками, будто хотел замедлить ход приближающегося автомобиля.
— Как долго это длилось? — спросил он.
Конелла сказал то, чего ждал начальник безопасности.
— Как раз десять секунд.
— Да, именно десять секунд отделяют эти два снимка. Если сделать такое движение десять раз, то получится сто. А теперь следите за губами Обожженного!
— Губы у него плотно сжаты, словно он хочет что-то скрыть, — вмешался Гонзага.
— Возможно, но мало вероятно, когда оба о чем-то разговаривают.
— Mille — тысяча! — вмешался Конелла в спор. — Мужчина произнес слово «mille». Соотнеся все это с жестами Обожженного, можно сделать вывод, что он просит за пакетик сто тысяч!
— Долларов? — взволнованно вскричал государственный секретарь.
Конелла отмахнулся:
— Долларов или евро, сейчас не важно. Сумма все равно значительная. Возникает вопрос, кто готов выложить такие деньги, если не торговец наркотиками, который играет
по-крупному?
Келлер сделал вид, что не заметил нервных движений государственного секретаря и того, что правая рука Гонзаги дрожит. Будучи начальником безопасности, он знал, что у Ватикана особый статус, но все же это государство, как и все другие: здесь есть хорошее и плохое, а значит, приверженцы первого и второго. Келлер не раз сталкивался со случаями своенравного поведения государственного секретаря, и это ставило его в беспомощное положение. В конце концов, государственный секретарь был его высшим начальником, если не принимать во внимание самого наместника Бога на земле, который, правда, никогда не вникал в темные дела службы безопасности Ватикана. Келлер придерживался мнения, что

Господь убережет папство от бед. Однако яды, кинжалы, даже безоружные руки преступников часто прерывали жизнь понтификов.
Но что увидел Гонзага на этих снимках? Что его так взволновало?
Странное поведение государственного секретаря не скрылось и от глаз Конеллы. Начальник полиции увидел его как бы со стороны и спросил:
— Господин кардинал, может ли такое быть, что вы о чем-то умолчали?
— Или вы догадываетесь о том, что происходило в соборе и что именно засняли камеры? — перебил его Келлер.
Гонзага вытер потный лоб и глубоко вздохнул. Но уже в следующее мгновение гневно закричал, ударив рукой по столу:
— Это что, допрос?
— Ваше преосвященство, — ответил Келлер, — простите меня за подозрения. Но случай настолько серьезный и загадочный, что любая информация, даже самая незначительная, может оказаться крайне важной. Вы сами знаете, что в такое неспокойное время нельзя отбрасывать возможность теракта. Поэтому я повторю вопрос: у вас есть какие-нибудь догадки?..
— Нееет! — заорал Гонзага. — Я видел этого обожженного только на столе патологоанатома, а второго вообще никогда не видел! А теперь оставьте меня в покое! — Кардинал помассировал виски кончиками пальцев. Он чувствовал, что от волнения к лицу прилила кровь. — Нервы, нервы, мои нервы! — простонал красный как рак Гонзага.
Келлер закрыл ноутбук и сунул его под мышку. Конелла слегка поклонился и вышел, на ходу успев сказать:
— Приношу свои соболезнования в связи со смертью вашего секретаря Соффичи!
Келлер тоже неуклюже поклонился, и они оба вышли из кабинета государственного секретаря.

В эту ночь Филиппо Гонзага не мог уснуть. Он все время вставал, подходил к окну и смотрел на ярко освещенную площадь. В голове у него была одна мысль: своим молчанием он вызвал подозрение у начальника полиции. Было еще темно, когда кардинал наконец прикорнул. Он увидел непристойный сон.

Гонзаге снилось, что он голышом бежит по бесконечно длинному коридору, а со стен и потолка свисают половины свиных туш. При ближайшем рассмотрении свиные туши оказались освежеванными женскими телами с обнаженной грудью и лобком. Все попытки перекреститься и таким образом избавиться от дьявольского видения потерпели крах, потому что его руки свисали вниз неподъемными свинцовыми плетьми. А когда он оглянулся, то увидел толпу епископов и кардиналов, монахинь и монсеньоров в живописных одеяниях. Они были вооружены мечами, как ангелы мести. И они подходили к нему все ближе и ближе. И уже первый обнажил свой клинок и замахнулся, чтобы разрубить Гонзагу пополам. Но тут государственный секретарь проснулся. Его прошибло потом, тело сотрясалось от горячечной дрожи.

 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 21:12 | Сообщение # 15 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline
Филипп Ванденберг - Пятое Евангелие

Вокруг нее все было белым, и, словно боль причиняли белые стены, белый пол, безупречно чистые белые двери и яркие, режущие глаза неоновые лампы на потолке, Анна, пытаясь спрятаться от них, закрыла лицо ладонями. Она ничего не понимала. Все, что она слышала, — это слово «кома» и что он в плохом состоянии. Кто-то в белом халате — невозможно было определить, мужчина это или женщина — усадил ее на этот стул и мягко, но в то же время с нажимом, словно стюардесса, которая рассказывает о правилах поведения в экстремальной ситуации, объяснил, что врачи делают все возможное. Что это может продлиться довольно долго, а тем временем нужно заполнить и подписать формуляр.
Лист лежал рядом на полу. Время от времени блестящие белые двери открывались. В длинном коридоре слышался скрип резиновых подошв, который через некоторое время стихал, приглушенный другой дверью. Доносился ритмичный звук какого-то аппарата, пахло карболкой, а жара была почти невыносимой.
Анна подняла глаза, глубоко вдохнула, расстегнула легкое пальто, откинулась с закрытыми глазами на спинку стула и скрестила руки на коленях. Губы ее дрожали, а в голове пульсировала боль, определить источник которой было невозможно. Анна чувствовала, что ее жизнь распадается на части, и вспомнила, как давно, в детстве, хотела получить волшебную палочку, которая могла бы повернуть время вспять, стереть любое событие. Чтобы все вновь стало таким, как прежде.
Она никогда раньше не задумывалась, что будет, если с одним из них что-то случится. Она любила Гвидо, а любовь не спрашивает и старается не думать, как быть, когда все закончится. Теперь она понимала всю абсурдность сложившейся ситуации. Она совершенно не была готова к подобному звонку: «Очень жаль, но мы должны сообщить, что с вашим мужем произошел несчастный случай. Он находится в критическом состоянии, и вы должны быть готовы к худшему».
Словно во сне, она примчалась в клинику. Она не знала, как доехала сюда и где припарковала машину. Не в состоянии выражать свои мысли достаточно четко, она лишь кричала людям в белых халатах: «Реанимация?» — и в конце концов оказалась здесь, в этом режущем глаза коридоре, где секунда казалась вечностью.
Анна испугалась, поймав себя на мысли, что уже сейчас представляет себе, как изменит обстановку в доме и продаст антикварный магазин, а затем отправится в кругосветное путешествие, чтобы как-то пережить это время. Она никогда не могла уговорить Гвидо отправиться в подобное путешествие. Он ненавидел самолеты.
О Господи! Анна вскочила со стула. От этих мыслей ей стало так стыдно, что она больше не могла сидеть спокойно. Засунув руки поглубже в карманы пальто, она начала ходить по коридору. Здесь деловито сновали люди в белых халатах. Они проходили мимо Анны, даже не удостоив ее взглядом. Еще немного, и она набросилась бы на одну из этих занятых своими делами медсестер с криком: «Речь идет о жизни моего мужа! Неужели вы этого не понимаете?!»
Но до этого не дошло, потому что одна из дверей распахнулась и вышел худой мужчина в очках без оправы с грязными стеклами. Направляясь к Анне, он нервно теребил рукой маску, висевшую на шее. Второй рукой он потер лоб и спросил голосом, не выражающим никаких эмоций:
— Фрау фон Зейдлиц?
Анна почувствовала, как расширились ее глаза, а к голове прилила кровь. В ушах застучало. Лицо врача по-прежнему ничего не выражало.
— Да, — с трудом выдавила Анна. В горле у нее пересохло.
Врач представился. Он еще не успел полностью произнести свое имя, а его интонация уже изменилась и стала похожа на ту, с которой обычно произносят речь во время похорон. Следующую фразу он, очевидно, говорил уже не раз: «Мне очень жаль. Мы ничем не смогли помочь вашему мужу. Возможно, для вас будет слабым утешением, если я скажу, что так, наверное, лучше. Ваш муж, скорее всего, никогда не пришел бы в себя. Повреждения черепа были слишком тяжелыми».
Анна успела еще отметить, что врач протянул ей руку, но в бессильной ярости она смогла лишь повернуться и уйти. Смерть... Впервые в жизни она поняла, что это слово на самом деле значило «безвозвратность».
В лифте пахло кухней, как и во всех больничных лифтах. Лишь только дверь открылась, Анна стремительно выскочила, спасаясь бегством от этого отвратительного запаха.
Домой она поехала на такси. Она была просто не в состоянии сама вести машину. Она молча протянула купюру водителю и исчезла в доме. Все внезапно показалось ей чужим, холодным и отталкивающим. Она сбросила обувь, взбежала по лестнице в спальню и бросилась на кровать. И лишь теперь заплакала.
Это произошло 15 сентября 1961 года. Через три дня Гвидо фон Зейдлиц был похоронен на кладбище Вальдфридхоф. А уже через день начали происходить, скажем так, странные события.

 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 21:28 | Сообщение # 16 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline
Это произошло 15 сентября 1961 года. Через три дня Гвидо фон Зейдлиц был похоронен на кладбище Вальдфридхоф. А уже через день начали происходить, скажем так, странные события...

***

Анна подошла и остановилась сбоку. Незнакомец заметил ее, но даже не поднял взгляд, словно занятый своими мыслями. Внезапно он заговорил:
— Это Орфей со своей лирой. Он знал тайны богов. — Краснощекий господин улыбнулся почти смущенно и продолжил: — Существует много гипотез относительно его смерти. В соответствии с одной из них, Зевс убил его молнией в наказание за то, что Орфей передал людям мудрость богов. Можете поверить, это единственно правильная версия.
Анна стояла в оцепенении. Она представляла себе сегодняшнюю встречу совсем иначе и уж никак не ожидала, что она начнется с лекции об Орфее. Орфей? Это не могло быть простым совпадением: прошлым вечером Орфей Глюка, а сейчас незнакомец рассуждал о смерти певца.
Через некоторое время он окинул Анну оценивающим взглядом, словно покупатель, присматривающийся к товару, сложил руки на груди и заговорил, переминаясь с ноги на ногу:
— Итак, мы согласны увеличить сумму и заплатить вам три четверти миллиона…
Он использовал личное местоимение «мы», что заставило Анну задуматься. Ни один истинный коллекционер не использует слово «мы». Настоящий коллекционер, за которого Анна до недавнего времени принимала краснощекого, мог говорить только «я». В этот момент она впервые заподозрила, что может оказаться впутанной в какую-то историю с секретными службами. В мире существуют два типа организаций, которые используют исключительно местоимение «мы». Это секретные службы и церковь.
— Боюсь, — начала Анна, — что мы друг друга не понимаем…
— Что вы имеет в виду? Не могли бы вы выразиться яснее?
— Скорее вы должны сделать это!
Краснощекий шумно вздохнул.
— Вы ведь фрау Зейдлиц?
— Да. Но кто вы?
— С нашей сделкой это никоим образом не связано, но если вам так будет легче, то можете называть меня Талес.
Анне от этого легче не стало. Более того, ей показалось глупым называть незнакомца «Талес», хотя в какой-то степени это имя ему подходило.
— Меня интересует… — начал Талес. — Прежде всего меня интересует следующее: где в данный момент находится пергамент?
Внешне Анна отреагировала на вопрос абсолютно спокойно, хотя в голове у нее роились тысячи предположений, мыслей и вопросов. Какой пергамент? Она не имела о нем ни малейшего представления. Что скрыл от нее Гвидо? Обычно Анна знала обо всех делах мужа, по крайней мере, о самых крупных из них. Почему же он ни разу не обмолвился об этой сделке? Пергамент, который стоит три четверти миллиона?
Внезапно кое-что встало на свои места. Анна поняла, почему во время несчастного случая портфель Гвидо пропал. Но роль женщины, оказавшейся в машине мужа в тот день, оставалась загадкой.
Продолжительное молчание Анны явно заставляло Талеса нервничать. По крайней мере, он начал с силой выдыхать воздух через нос и отвратительно сопеть. Звук был похож на тот, который издают, закрываясь, двери вагона метро.
— Где фон Зейдлиц? — задал он следующий вопрос.
— Мой муж мертв, — твердо и без всякого намека на скорбь, глядя прямо в глаза краснощекому господину, ответила Анна.
Он наморщил лоб так сильно, что его густые брови показались из-за оправы очков. Нельзя было сказать, что ответ тронул его как известие о смерти человека, которого он хорошо знал. Скорее, его беспокоило будущее сделки. Не похоже было, что сообщение о смерти Гвидо опечалило Талеса. Скорее, в его голосе сквозила жалость к себе:
— Но ведь мы обо всем договорились во время телефонного разговора на прошлой неделе! Этого просто не может быть!
— И тем не менее дела обстоят именно так, — ответила Анна.
— Инфаркт?
— Нет, несчастный случай.
— Мне действительно очень жаль.
— Ничего не поделаешь, — Анна опустила взгляд. — Предвидя ваш вопрос, хочу заверить, что я буду вести дела фирмы. И сейчас вам следует общаться именно со мной.
— Я вас понимаю. — В голосе Талеса звучала покорность. Похоже, он предпочел бы иметь дело с Гвидо. Возможно, краснощекий не любил женщин в принципе. Повнимательнее присмотревшись к его внешности, можно было сделать и такой вывод. В любом случае, позиции Анны укреплялись.
Талес предпринял усилие продолжить разговор.
— Мы друг друга прекрасно понимали. Ваш муж и я. Очень симпатичный человек, настоящий деловой человек.
Левой рукой он сделал широкий жест — актер, следует заметить, был из него никудышный — вероятно, пытаясь дать понять, что наконец-то пора сдвинуться с мертвой точки, и приглашая пройти по музею. Похоже, Талес делал все возможное, чтобы их встреча прошла как можно более незаметно.
— Вы знали моего мужа? — спросила Анна на ходу, со скучающим видом рассматривая египетские экспонаты музея по левую и правую стороны от себя.
— Что значит «знал»? — ответил Талес неопределенно. — Мы с ним вели переговоры.
Почему Гвидо никогда не упоминал имя Талес? Что-то с этой сделкой было не так. Первоначально Анна собиралась рассказать краснощекому всю правду и объяснить, что она не знает, где находится пергамент, за который предлагают целое состояние, но потом изменила свое решение, поскольку мужчина начал говорить и снова использовал личное местоимение «мы».
— Наверняка вы задаете себе вопрос, почему мы готовы выложить такое количество денег за кусок пергамента с несколькими древними текстами. Сумма говорит сама за себя. Вы наверняка понимаете, какую ценность представляет для нас этот предмет, и мы вовсе не собираемся скрывать свою заинтересованность. Также я не могу себе представить, чтобы кто-то другой предложил вам больше. Важно лишь, чтобы никто не узнал о пергаменте, а уж тем более о сделке. Поэтому для вашей же безопасности мы бы предпочли действовать абсолютно анонимно. Мы выплатим условленную сумму наличными и передадим вам ее из рук в руки, нет никакой необходимости регистрировать сделку в какой-либо документации. Надеюсь, мы понимаем друг друга?
Анна ничего не понимала. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что этот странный мужчина, шедший рядом с ней, был готов заплатить три четверти миллиона за предмет, который теоретически должен быть у Анны. Но она не имела об этом объекте ни малейшего представления и даже предполагала, что его уже похитили.
— Нет, — ответила Анна, даже не задумавшись, и при этом нисколько не покривила душой.
Ответ крайне разочаровал краснощекого.
— Я вас понимаю, — сказал он, явно смутившись, а затем, прощаясь с удивившей Анну поспешностью, вежливо кивнул головой и, уже повернувшись спиной, добавил: — Мы с вами свяжемся. До свидания!

***

Ей передали конверт с вещами, найденными при осмотре автомобиля. Среди них оказался давно потерянный ключ от почтового ящика и кредитная карточка, также давно утерянная; треснувшая перьевая ручка, которую Анна, насколько она могла припомнить, ни разу не видела у Гвидо, и кассета с фотопленкой. Фотоаппарата — а он всегда лежал в бардачке — там не оказалось. На вопрос Анны ответили, что фотоаппарат в автомобиле найден не был.
В столь безвыходной ситуации, когда налицо был далеко не один мотив, Анна, во-первых, все еще хотела узнать, с кем же отправлялся в свои так называемые деловые поездки ее покойный муж; во-вторых, ее крайне интересовало местонахождение пергамента, ведь три четверти миллиона пустяком никак не назовешь; и, в-третьих, Анна была готова приложить все усилия, чтобы пролить хоть какой-то свет на дело, в которое, сама того не желая, оказалась впутанной. Оказавшись в такой, можно сказать, метафизической ситуации, Анна решила выжать все из имевшихся зацепок. Отдавая пленку в проявку, она в глубине души надеялась, что увидит на фотографиях лицо тайной возлюбленной своего мужа. Сама того не сознавая, Анна искала подтверждение своим предположениям. Тогда хотя бы эта часть головоломки оказалась решенной и Анна имела бы полное право составить плохое мнение о Гвидо и обо всех мужчинах в целом, что, в свою очередь, давало ей моральное право отомстить мужской половине человечества.
Поэтому, получив проявленную пленку и фотографии, Анна фон Зейдлиц сначала была несколько разочарована, увидев вместо пикантных снимков изображения, скучнее которых вряд ли можно было придумать. Но уже в следующее мгновение она едва устояла на ногах, поняв, что за снимки держит в руках. На фотографиях была потрепанная рукопись — одно и то же на всех тридцати шести кадрах.
Пергамент! Анна зажала рот руками. При более внимательном рассмотрении можно было сделать вывод, что снимки сделаны в спешке, под открытым небом. При этом кто-то держал бесценный пергамент перед камерой. Вигулеус категорически отрицал свою причастность к таинственной фотосессии, но подтвердил, что собственными глазами видел оригинал в сейфе в магазине. Его это крайне удивило, поскольку там обычно хранились только ценные вещи, например украшения или другие предметы из золота. На вопрос, говорил ли Гвидо когда-либо о пергаменте, юноша ответил отрицательно и добавил, что о существовании данной рукописи узнал лишь из записи в книге, где регистрировались новые поступления. Кроме того, из записи следовало, что за пергамент Гвидо заплатил тысячу марок.
Действительно, в книге этот объект фигурировал как «коптский пергамент» и был оформлен по всем правилам. В графе «Происхождение» Анна нашла запись «Частное лицо». Вигулеус не мог точно сказать, когда он последний раз видел пергамент в сейфе. Предположительно в день смерти Гвидо фон Зейдлица. Извиняющимся тоном молодой человек добавил, что пергамент не показался ему настолько важным, чтобы проявлять к нему повышенный интерес. Но в сейфе его уже не было.
Когда Анна спросила Вигулеуса, знает ли тот, о чем шла речь в тексте пергамента, он с улыбкой ответил, что ценность этого предмета наверняка заключается не в его содержании, а в его древности. Впрочем, во многих местах пергамент поврежден настолько, что невозможно разобрать, как выглядят символы. Однако само появление пергамента на рынке предметов искусства позволяло сделать вывод: он не имел никакого исторического значения.
Так закончился этот разговор, как и все другие разговоры, которые Анна вела после смерти Гвидо. После него осталось чувство неудовлетворенности, а желание Анны самостоятельно расследовать все, что связано с тайной пергамента, стало еще сильнее. Сейчас у нее было множество копий разного качества, каждая размером с половину листа почтовой бумаги. А этот материал должен был дать любому хорошему специалисту достаточно информации, чтобы сделать определенные выводы. В душе Анны зародилось подозрение, для которого на самом деле пока не было никаких оснований, что смерть Гвидо каким-то образом связана с загадочным пергаментом.

***

Из-за смерти Раушенбаха она в очередной раз оказалась в малоприятной ситуации. Ее вызывали на допросы, во время которых было довольно трудно убедить полицию в том, что она не знала Раушенбаха и видела лишь раз незадолго до его загадочной смерти, а значит, не могла сообщить ничего о привычках и образе жизни доктора. Она не видела повода скрывать истинную причину, которая привела ее к Раушенбаху. Анна объяснила в полиции, что оставила доктору копию древнего пергамента и попросила его как эксперта составить заключение.
Как оказалось впоследствии, это признание было серьезной ошибкой. Во-первых, в квартире доктора Раушенбаха не обнаружили упомянутую Анной копию пергамента. Во-вторых, заявление о том, что оригинал пергамента, скорее всего, исчез в результате автокатастрофы, в которую попал муж Анны, казалось как минимум странным и маловероятным. Таким образом, хотя Анну фон Зейдлиц и не подозревали в совершении преступления, но полиция была почти уверена, что она играла во всей этой истории одну из главных ролей.
Хоть она и не видела связи между загадочной смертью Раушенбаха и пергаментом, полностью исключать такую возможность было бы глупо. Ведь в связи с исчезновением копии напрашивался именно такой вывод. Чем дольше Анна размышляла над всеми этими странными событиями, тем крепче становилась ее уверенность, что смерть Гвидо была далеко не случайной. Чтобы продвинуться дальше в расследовании тайны, нужно было понять, какое значение имел пергамент, узнать его историческую ценность и ценность как предмета искусства, а также получить представление о содержании рукописи.
Эти мысли заставили Анну вспомнить человека, о котором упоминал Раушенбах. Она и раньше слышала это имя, хоть лично они знакомы не были.
— Что же сказал Раушенбах? «В конце концов, профессор Гутманн считается хорошим специалистом!»

***

Обычно мы представляем себе профессора университета или института как внушающего почтение пожилого человека, полноватого и обязательно в темном костюме-тройке. Гутманн совершенно не соответствовал этому образу. Он был одет в джинсы и простую рубашку, что в сочетании с вьющимися волосами средней длины наводило на мысль, что это простой ассистент, который едва сводит концы с концами, а отнюдь не руководитель целого института. В центре комнаты, потолок которой был как минимум в два раза выше, чем в стандартных современных зданиях, стоял старый письменный стол, заваленный раскрытыми книгами, исписанными листами бумаги и целыми пачками рукописей, перевязанных ленточками, словно коробки с подарками.
Гутманн вытащил из-под стола деревянный табурет с потертой обивкой, предложил Анне присесть и спросил, что привело ее в его кабинет. Анна решила воспользоваться той же историей, которую рассказала Раушенбаху: ей предложили купить пергамент, поэтому она хотела бы узнать его приблизительную стоимость и содержание.
Профессор взял в руки копию и, прищурившись, начал пристально ее рассматривать. Буквально через секунду его лицо исказила гримаса, будто профессор почувствовал сильную боль. Он молчал.
Внезапно Гутманн вскочил со стула, словно только что сделал жуткое, испугавшее его самого открытие, вытащил из-под горы книг и манускриптов огромную лупу, рухнул на стул и начал стремительно водить лупой над текстом копии. Какое-то время он лишь недоуменно качал головой, как вдруг на его лице появилось довольное выражение и улыбка. Затем профессор удовлетворенно кивнул головой.
— Как этот пергамент попал к вам? — спросил Гутманн.
— Оригинал я никогда не видела, — ответила Анна и тут же добавила неуверенно: — Его мне только предложили купить.
— Я вас прекрасно понимаю, — сказал Гутманн, не отрывая взгляда от копии рукописи. — Я могу поинтересоваться, сколько запросили за этот манускрипт?
— Это я должна сделать предложение, — пожала плечами Анна.
— Должен сказать, — начал профессор размеренно, — что коптские пергаменты не могут стоить очень дорого, поскольку их существует слишком много. Цена подобной рукописи зависит не столько от ее возраста или состояния, в котором она дошла до нас, сколько от содержания самого текста. А данный текст кажется мне отнюдь не безынтересным. Взгляните сюда, — Гутманн взял лупу и показал Анне какое-то слово. — Здесь я прочитал имя «Бараббас».
— Бараббас?
— Я бы назвал его историческим фантомом. Он упоминается во многих коптских текстах, а также в иудейских. В библейских текстах о нем пишут как о бунтовщике. Это имя упоминается даже в свитках Мертвого моря, хотя более подробные данные, например об историческом значении данной личности, в них отсутствуют. Один из моих коллег, Марк Фоссиус, преподает в Калифорнийском университете города Сан-Диего. Большую часть своей жизни он посвятил разгадке тайны Бараббаса, за что многие считают его сумасшедшим.

***

Обычно мы представляем себе профессора университета или института как внушающего почтение пожилого человека, полноватого и обязательно в темном костюме-тройке. Гутманн совершенно не соответствовал этому образу. Он был одет в джинсы и простую рубашку, что в сочетании с вьющимися волосами средней длины наводило на мысль, что это простой ассистент, который едва сводит концы с концами, а отнюдь не руководитель целого института. В центре комнаты, потолок которой был как минимум в два раза выше, чем в стандартных современных зданиях, стоял старый письменный стол, заваленный раскрытыми книгами, исписанными листами бумаги и целыми пачками рукописей, перевязанных ленточками, словно коробки с подарками.
Гутманн вытащил из-под стола деревянный табурет с потертой обивкой, предложил Анне присесть и спросил, что привело ее в его кабинет. Анна решила воспользоваться той же историей, которую рассказала Раушенбаху: ей предложили купить пергамент, поэтому она хотела бы узнать его приблизительную стоимость и содержание.
Профессор взял в руки копию и, прищурившись, начал пристально ее рассматривать. Буквально через секунду его лицо исказила гримаса, будто профессор почувствовал сильную боль. Он молчал.
Внезапно Гутманн вскочил со стула, словно только что сделал жуткое, испугавшее его самого открытие, вытащил из-под горы книг и манускриптов огромную лупу, рухнул на стул и начал стремительно водить лупой над текстом копии. Какое-то время он лишь недоуменно качал головой, как вдруг на его лице появилось довольное выражение и улыбка. Затем профессор удовлетворенно кивнул головой.
— Как этот пергамент попал к вам? — спросил Гутманн.
— Оригинал я никогда не видела, — ответила Анна и тут же добавила неуверенно: — Его мне только предложили купить.
— Я вас прекрасно понимаю, — сказал Гутманн, не отрывая взгляда от копии рукописи. — Я могу поинтересоваться, сколько запросили за этот манускрипт?
— Это я должна сделать предложение, — пожала плечами Анна.
— Должен сказать, — начал профессор размеренно, — что коптские пергаменты не могут стоить очень дорого, поскольку их существует слишком много. Цена подобной рукописи зависит не столько от ее возраста или состояния, в котором она дошла до нас, сколько от содержания самого текста. А данный текст кажется мне отнюдь не безынтересным. Взгляните сюда, — Гутманн взял лупу и показал Анне какое-то слово. — Здесь я прочитал имя «Бараббас».
— Бараббас?
— Я бы назвал его историческим фантомом. Он упоминается во многих коптских текстах, а также в иудейских. В библейских текстах о нем пишут как о бунтовщике. Это имя упоминается даже в свитках Мертвого моря, хотя более подробные данные, например об историческом значении данной личности, в них отсутствуют. Один из моих коллег, Марк Фоссиус, преподает в Калифорнийском университете города Сан-Диего. Большую часть своей жизни он посвятил разгадке тайны Бараббаса, за что многие считают его сумасшедшим.
Анна в одно мгновение осознала значение сказанного.
— Профессор, я вас правильно понимаю? Существует некая историческая личность по имени Бараббас, которая имеет огромное значение. Имя это упоминается во многих рукописях, но до сих пор не удалось установить, кто это был и какой след в истории оставил этот фантом. Все верно?
— Да, все верно.
— И этот самый Бараббас упоминается в тексте пергамента, копию которого я вам только что показала?
Гутманн снова взял в руки лупу и, еще раз взглянув на текст, заметил:
— По крайней мере, мне так кажется.
— И много существует подобных исторических фантомов? — продолжала расспрашивать Анна.
— О да, — ответил профессор. — Не все из них были такими словоохотливыми, как Юлий Цезарь, о жизни которого мы осведомлены с его собственных слов. С другой стороны, многие рукописи были утеряны. Например, об Аристоксене, ученике Аристотеля, мы почти ничего не знаем, хотя это был один из умнейших людей, когда-либо живших на земле. Он написал четыреста пятьдесят три книги, ни одна из которых не сохранилась. О Бараббасе мы располагаем ничтожно малым количеством информации: его именем и обрывочными сведениями о его личности.
Во время беседы профессор Гутманн признался, что очень заинтересовался пергаментом, и, по мнению Анны, это обстоятельство послужило причиной, по которой ее собеседник не решался сделать предположение относительно предполагаемой цены объекта. Наконец Гутманн сообщил, что ему потребуется не меньше недели, чтобы дать более или менее точное заключение. Именно столько времени должно было уйти на ознакомление с содержанием рукописи. О гонораре за свои услуги он не обмолвился ни словом.
***

Конечно же, Фоссиус прекрасно знал, почему его арестовали, и подозревал, куда его отвезут. Поэтому он и не задавал вопросов, а покорно шел к старому «Пежо» синего цвета, припаркованному рядом со стоянкой такси на набережной Броли. Двое мужчин усадили его на заднее сиденье машины, где Фоссиус застыл в довольно неудобной позе.
Полицейская префектура на Бульвар-дю-Пале, всего лишь в нескольких шагах от Нотр-Дам, снаружи имеет довольно приветливый вид, чем напоминает все здания города, занимаемые официальными учреждениями, при входе в которые все их обаяние тут же исчезает. Префектура, похожая снаружи на сказочный дворец и даже чем-то на Лувр, внутри оказалась настоящим лабиринтом Минотавра. Даже множество колонн, лестниц и балюстрад с орнаментами не могли изменить это впечатление.
Фоссиуса отвели в комнату на третьем этаже, где его уже ожидал комиссар Грусс, который начал допрос в соответствии со всеми формальностями и задал вопросы относительно имени, места и даты рождения, профессии, а также места жительства задержанного. Двое в кожаных куртках молча сидели на стульях у двери.
— Должен сообщить вам, месье, — начал Грусс с наигранной вежливостью, — что вы обвиняетесь в совершении преступления, а в связи с этим имеете право не отвечать на поставленные вопросы. Но, — тон комиссара резко изменился и стал угрожающим, — я бы вам этого не советовал, месье!
Грусс кивнул своему помощнику. Тот поднялся и открыл дверь. В кабинет вошел один из смотрителей Лувра, что можно было определить по серой униформе и фуражке. Мужчина назвал свое имя, после чего Грусс спросил его, сделав в сторону профессора движение рукой, узнает ли он задержанного.
Служитель музея кивнул и добавил, что этот человек подошел к картине Леонардо, достал стеклянный флакон и выплеснул содержимое на полотно. Но не на лицо изображенной женщины, а в область декольте. Прежде чем смотритель смог вмешаться и задержать преступника, тот исчез.
— Что он сделал с бесценной картиной!.. — воскликнул он в конце своей речи.
Служителя музея вывели из кабинета, и Грусс задал Фоссиусу вопрос:
— Что вы можете заявить по этому поводу?
— Все верно! — ответил профессор.
Комиссар и оба его помощника переглянулись.
— То есть вы признаете, что облили кислотой картину Леонардо да Винчи «Мадонна в розовом саду»?
— Да, — подтвердил Фоссиус.
Столь неожиданное признание озадачило комиссара настолько, что он беспокойно заерзал на стуле, словно сидел на горячем камне. Наконец он пришел в себя и заговорил заметно изменившимся голосом, в котором явно чувствовалась фальшивая любезность. Тоном, каким говорят с ребенком, комиссар спросил:
— Возможно, вы будете столь любезны, месье, и поведаете нам, что заставило вас так поступить? Я имею в виду, имелись ли у вас какие-то особые причины совершить это преступление?
— Конечно, причины у меня были! Или вы думаете, что я способен совершить подобное от скуки?
— Очень интересно! — Грусс привстал из-за массивного письменного стола, оперся на локоть и с иронической улыбкой сказал: — Профессор, мне не терпится услышать ваш рассказ!
При этом комиссар выделил слово «профессор», словно опасался услышать слишком научное объяснение, которое никто не смог бы понять.
— Я опасаюсь, — начал Фоссиус не торопясь, — что если расскажу всю правду, то вы посчитаете меня сумасшедшим…
— Я этого действительно опасаюсь, — прервал его Грусс. — Более того, я опасаюсь, что независимо от смысла вашего объяснение в любом случае буду считать вас сумасшедшим, месье.
— Именно это я и имел в виду, — чуть слышно пробормотал Фоссиус.
Возникла длинная пауза, в течение которой задававший вопросы и отвечавший на них молча смотрели друг на друга, думая каждый о своем. Груссу действительно не терпелось узнать, какой мотив был у этого сумасшедшего профессора, Фоссиус же боялся, что любое объяснение, данное им, не будет воспринято всерьез, в результате чего с ним будут обращаться как с ненормальным. Как он должен себя вести?
В надежде спровоцировать Фоссиуса и таким образом получить ответ Грусс заметил:
— Мне сказали, что непосредственно перед задержанием вы вели себя так, словно собирались прыгнуть с Эйфелевой башни. Это действительно так?
— Да, все верно, — ответил Фоссиус и уже в следующее мгновение пожалел об этом признании, поскольку осознал, в какое опасное положение сам себя поставил. Реакция не заставила себя ждать.
— Вы наблюдаетесь у врача? — поинтересовался Грусс холодно. — Я имею в виду, страдаете ли вы от депрессий? Вы можете без опасений рассказывать обо всем. В любом случае мы об этом узнаем.
Фоссиус торопливо ответил:
— Нет, ради бога! Не пытайтесь сделать из меня сумасшедшего! Я абсолютно нормален!
— Успокойтесь, успокойтесь, — Грусс поднял обе руки. — Не питайте ложных надежд. Если вас признают невменяемым, возможно, вы сможете избежать тюрьмы.
Слово повисло в помещении, словно облако холодного сигаретного дыма. Невменяемость. Фоссиус начал задыхаться. Ухмылка комиссара, бесцеремонная и презрительная, явно говорила, что он наслаждается реакцией профессора. Фоссиус никогда, даже в самом страшном сне, не мог себе представить, что его будут считать невменяемым и даже — а это было еще хуже — обращаться с ним как с сумасшедшим.

***

На следующий день в газете «Фигаро» появилось сообщение следующего содержания:
«Покушение на «Мадонну» Леонардо. Париж (АФП). Немецкий профессор в момент помрачения рассудка выплеснул на картину Леонардо «Мадонна в розовом саду» серную кислоту. Это происшествие, в результате которого полотно сильно пострадало, помогло, однако, сделать удивительно открытие: изначально художник изобразил Мадонну с ожерельем из восьми различных драгоценных камней, но по неизвестным причинам впоследствии украшение было скрыто под слоем краски. Среди реставраторов Лувра разгорелся ожесточенный спор относительно того, в каком виде должна быть восстановлена картина — в начальном (с ожерельем) либо в более позднем (в этом случае украшение должно быть вновь скрыто). Преступник, который предпринял попытку самоубийства, доставлен в психиатрическую больницу Сен-Винсент-де-Поль».

***

— Я рассказала тебе далеко не все, — заметила Анна, когда они съехали с автобана на Порт-де-Баньоле и свернули на улицу Бель-Гранд.
— Не все?
— Я хочу разыскать здесь, в Париже, немецкого профессора, который, возможно, является единственным человеком, способным разобраться в происходящем.
— Как его зовут?
— Марк Фоссиус.
— Никогда не слышал.
— Плохо то, что его посадили в сумасшедший дом. Ты должен будешь помочь мне разыскать его.
— Найти немецкого профессора в парижском сумасшедшем доме?
— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — призналась Анна, — но встреча с этим человеком имеет для меня огромное значение. В настоящий момент он моя единственная надежда.

***

Они разработали подробный план встречи с профессором на следующий день, целью которого было как можно быстрее заставить его говорить. Клейбер утверждал, что ключевым моментом следовало считать покушение на картину, поскольку именно из-за него профессор попал в психиатрическую лечебницу. Этот поступок имел огромнейшее значение для Фоссиуса, а значит, нужно было показать ему результат этого поступка, чтобы увидеть, какой будет реакция. Возможно, шок заставит его говорить.
В агентстве AFP Адриан Клейбер достал цветную фотографию поврежденной картины Леонардо, и на следующий день они с Анной вновь отправились в Сен-Винсент-де-Поль.
Фоссиуса словно подменили. Он называл Анну «дорогая племянница», а Клейбера — «любимый племянник» и играл предложенную ему роль просто безупречно. Профессор объяснил, что сегодня ему не делали инъекций, поэтому он мыслит совершенно ясно и хотел бы задать своим посетителям несколько вопросов.
Анна фон Зейдлиц рассчитывала на такой поворот событий и подготовила для профессора историю, которую и рассказала без единой запинки.
— Я знаю, — сказала она, закончив, — что все сказанное звучит довольно неправдоподобно, но клянусь: события разворачивались именно так.
Казалось, рассказ Анны ни в коей мере не удивил и не взволновал профессора. Он сказал лишь: «Интересно!» А через некоторое время повторил то же самое.
Во время общения с профессором Анна и Адриан пришли к выводу, что в том состоянии, в котором он предстал перед ними сегодня, Фоссиус был совершенно нормален. К сожалению, подобный вывод вовсе ничего не значил, поскольку типичным признаком шизофрении является постоянная смена состояний — фазы помрачения рассудка и фазы, когда человек мог мыслить ясно.
Как бы невзначай Клейбер спросил профессора, довелось ли тому видеть последствия своего поступка.
Профессор взглянул на него расширенными от волнения глазами.
Клейбер достал фотографию из конверта и положил перед Фоссиусом на стол. Профессор пристально смотрел на пятно, образовавшееся в области декольте Мадонны, где без особых усилий можно было рассмотреть ожерелье из драгоценных камней.
— О Господи! — пробормотал профессор, заикаясь. — Я знал, я всегда знал об этом. Вот оно — доказательство того, что послание Леонардо не выдумка!
— Я вас не понимаю, профессор, — заметила Анна, а Клейбер добавил:
— Не могли бы вы объяснить, что имеете в виду, когда упоминаете послание Леонардо?
Фоссиус кивнул.
— Думаю, что в любом случае вы являетесь единственными людьми в Париже, которые поверят моим словам.
Он пододвинул свой стул ближе к посетителям. Клейбер постучал пальцем по фотографии:
— Между экспертами разгорелась жаркая дискуссия относительно дальнейшей судьбы картины и вида, в котором ее следует восстановить: с ожерельем или без него.
— Разве это эксперты? — фыркнул профессор. — Вы когда-нибудь видели Мадонну в ожерелье из драгоценных камней?
— Не думаю, — ответил Клейбер, Анна тоже отрицательно покачала головой. Они не могли понять, куда клонит Фоссиус.
— Но, по всей видимости, ожерелье нарисовал Леонардо да Винчи, — сказала Анна. — Или вы считаете, что это подделка более позднего происхождения либо дело рук одного из его учеников?
— Как раз наоборот, дорогая племянница, — ответил профессор. — Леонардо нарисовал ожерелье именно для того, чтобы в дальнейшем, когда оно будет полностью готово, скрыть его под следующим слоем краски.
Фоссиус говорил, а Клейбер внимательно наблюдал за ним. Он не мог понять, как следовало относиться к словам профессора. Казалось, тот говорит о вещах, не имеющих с реальностью ничего общего, и Клейбер решил, что, возможно, вывод о нормальности профессора был слишком поспешным. Но уже в следующее мгновение все внимание журналиста было поглощено рассказом Фоссиуса.
— Мир полон загадок. Значение некоторых из них настолько велико, что выходит за пределы понимания большинства людей. Возможно, так лучше для них самих, поскольку многие, пойми они значение этих тайн, потеряли бы рассудок. Так уж повелось с незапамятных времен: носителями подобных тайн человечества становились самые мудрые его представители, передававшие друг другу их смысл и требование молчать до тех пор, пока не настанет время открыть эти тайны остальным людям.
Анна нетерпеливо заерзала на стуле. Ей не терпелось спросить: «Что общего, ради всего святого, должно иметь ожерелье на картине с тайнами человечества?» Но Фоссиус так и не дал ей возможности задать этот вопрос.
— Уже пять столетий, — продолжал профессор, — люди пытаются понять, что имел в виду Вильям Шекспир, утверждая: между небом и землей существует еще множество вещей, которые миру даже и не снились. Шекспир был одним из носителей тайны, как и Данте, и Леонардо да Винчи. Каждый из них оставил тайный намек, зашифрованное послание. Шекспир и Данте воспользовались силой слова, Леонардо же, что вполне понятно, прибегнул к живописи. Однако в его письменных трудах тоже можно найти скрытые свидетельства того, что он обладал тайным знанием. Напрямую же никто из них не упоминал о тайне, хранителями которой они являлись.
— Я прекрасно понимаю вашу мысль, — сказал Клейбер. — Своим покушением на картину вы хотели доказать, что ваша теория может быть доказана.
— И мне это удалось, — ответил Фоссиус, хлопнув ладонью по фотографии на столе. — Вот доказательство!
— Ожерелье? — спросила Анна.
— Ожерелье, — подтвердил профессор и с опаской взглянул на санитара, который с отсутствующим видом сидел у двери. Время свидания давно закончилось, и Анна боялась, что дежурный врач мог войти в любую секунду и прервать разговор с профессором. Поэтому она торопливо заговорила, даже не пытаясь скрыть своего нетерпения:
— Профессор, объясните же нам связь между ожерельем, которое Леонардо скрыл от глаз непосвященных, и коптским пергаментом!
Фоссиус кивнул. По всему было видно, что он наслаждался вниманием, которое, видимо, расценивал как достойную компенсацию за все перенесенные им страдания. И чем больше Анна настаивала, тем меньше желания отвечать на вопросы проявлял профессор.
— Известно, — сказал он наконец, — что оба — человек, написавший текст на пергаменте, и Леонардо — являлись хранителями одной тайны, поскольку они использовали то же самое ключевое слово.
Анна и Адриан в растерянности смотрели друг на друга. Разговаривать с Фоссиусом было нелегко, он подвергал их терпение серьезному испытанию. У Клейбера же закрались сомнения относительно того, что к профессору применимы общие нормы: Фоссиус был либо одержимым своей наукой ученым (в этом случае следовало прислушаться к его мнению), либо достойным сожаления психопатом.
Фоссиус взял фотографию в руки осторожно, словно это был ценнейший трофей. Пальцами правой руки он провел по тому месту, где виднелось ожерелье, состоявшее из восьми различных драгоценных камней огранки кабошон в золотой оправе.
— Восемь камней, — констатировал профессор. — На первый взгляд, всего лишь украшение, не более. Но в то же время это особые камни, каждый из которых имеет собственное, совершенно определенное значение. Начнем слева: первый — желто-белый камень — берилл, камень со своей историей. Он считается камнем людей, рожденных в октябре. В средние века его измельчали, а раствор, полученный с использованием порошка, использовали для лечения болезней глаз. Позднее заметили, что при соответствующей огранке этот камень увеличивает находящиеся за ним предметы. Именно от названия этого камня возникло слово Brille. Второй камень бледно-голубого цвета, это аквамарин, камень, являющийся, можно сказать, родственником берилла, цвет которого может варьироваться от синего до цвета морской волны. Третий камень, темно-красный, известен всем. Это рубин. Ему также приписывали целебные свойства и использовали как символ власти на регалиях кайзера или империи. Четвертый камень фиолетовый — аметист, камень родившихся в феврале. Ему приписывали много свойств и считали амулетом против ядов и опьянения. В то же время он является символом Святой Троицы, поскольку играет тремя цветами: пурпурным, синим и фиолетовым. По преданию, он был одним из тех камней, которые украшали нагрудник первосвященника и фундамент стены священного города Иерусалима. Два следующих камня — пятый и шестой — несмотря на то что они разного цвета, также являются бериллами. Седьмой — черный агат — на самом деле полудрагоценный камень, но в античные времена и в средневековье порошок из него считали афродизиаком. По неизвестным причинам этот камень стал излюбленным украшением для церковной утвари. Остается последний камень — смарагд, или же изумруд, который был в особом почете во времена Леонардо да Винчи. Его считали символом евангелиста Иоанна, а также воплощением непорочности и чистоты. В средневековье ему приписывали сильные целебные свойства. Восемь камней в одном ожерелье, расположенных, казалось бы, в с

 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 21:36 | Сообщение # 17 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline

В этой книге прослеживается путь сокровищ древней Трои и судьбу их первооткрывателя - немецкого археолога-любителя Генриха Шлимана.
Стремление отыскать золото легендарного Приама владело героем настоящего исследования еще с юношеских лет. Страстное желание добиться своей цели и всеобщего признания определило всю его жизнь. Автор дает своеобразную трактовку образа своего знаменитого земляка - одержимого жаждой славы человека, выдающейся и противоречивой личности.
Книга богато иллюстрирована, содержит много ранее неизвестных российским читателям фактов.

Сообщение отредактировал milagros - Среда, 30.12.2009, 21:38
 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 21:46 | Сообщение # 18 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline

Этот роман Филиппа Ванденберга описывает действия, происходящие в Египте и Европе в начале XX века.

"Операция "Фараон", или Тайна египетской статуэтки" - это смесь различных жанров: исторический детектив, мелодрама, комедия. Роман читается на одном дыхании и, несомненно, заинтересует самого взыскательного читателя.

Сообщение отредактировал milagros - Среда, 30.12.2009, 21:46
 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 21:50 | Сообщение # 19 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline

О сюжете: мужчина одержим женщиной, а женщина одержима прошлым. Абу-Симбел - магическое слово и смелое предприятие археологии. Чтобы спасти храм Рамсеса II от затопления Асуанским водохранилищем, его необходимо распилить, перенести и заново возвести на новом месте. При этом герои сталкиваются с пророчеством, дремавшим в земле тысячелетия. Проклятие фараона, запечатленное на зеленом скарабее, действует и по сей день.

Сообщение отредактировал milagros - Среда, 30.12.2009, 21:57
 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 21:58 | Сообщение # 20 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline

При раскопках найдены камни, слагавшие некогда великий город - столицу Египта времен фараона Эхнатона - Ахетатон. Компьютерные технологии дали возможность больше узнать о стране и ее фараонах, о людях и богах. Из небытия поднялась самая завораживающая женщина в истории - царица Нефертити. Филипп Ванденберг рассказывает историю ее воцарения и опалы, используя огромное количество источников, рисует картины быта и праздников Египта. Книга снабжена хронологическими таблицами.

Сообщение отредактировал milagros - Среда, 30.12.2009, 22:01
 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 22:27 | Сообщение # 21 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline

В ноябре 1922 года весь мир облетела поистине сенсационная новость, в Египте в Долине царей обнаружена гробница Тутанхамона - фараона, который правил страной более 3000 лет назад и был предан забвению. Филипп Ванденберг воссоздает невероятную историю этого поразительного открытия по крупицам, сфокусировав внимание главным образом на удивительном человеке, талантливом ученом, который был буквально одержим идеей найти забытого фараона. Имя этого человека - Говард Картер.

Сообщение отредактировал milagros - Среда, 30.12.2009, 22:31
 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 22:30 | Сообщение # 22 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline

"Смерть настигнет того своим ударом, кто потревожит покой фараона".
Когда археологи в феврале 1922 г. в только что обнаруженной гробнице Тутанхамона наткнулись на табличку с этой таинственной надписью, никто еще не подозревал, что скоро более половины из них найдут свою смерть при загадочных обстоятельствах. В настоящее время эта табличка считается потерянной, но мысль о прадавнем, несущем смерть проклятии до сегодняшнего дня будоражит человечество.
Филипп Ванденберг проливает свет на таинственную легенду об этом проклятии и предлагает читателям одновременно научно-популярное произведение и археологический детектив - увлекательную книгу, рассказывающую о попытках современной науки раскрыть тайну проклятия и устранить ошибки тысячелетий.

Сообщение отредактировал milagros - Среда, 30.12.2009, 22:31
 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 22:32 | Сообщение # 23 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline

Филипп Ванденберг - Дочь Афродиты

В этом романе есть все: потрясающие воображение ритуалы жертвоприношений, пикантные подробности развлечений греческой знати, легенды о героях Олимпийских игр, искусно вплетенные в повествование, эпизоды из жизни великого персидского царя Ксеркса, который был известен своей невероятной жестокостью...
И это лишь декорация для необыкновенной истории о красивой, умной женщине по имени Дафна, которой предстоит сыграть немаловажную роль во время Греко-персидской войны и оставить след в сердцах великих мужей Эллады.

Сообщение отредактировал milagros - Среда, 30.12.2009, 22:34
 


milagros  Дата: Среда, 30.12.2009, 22:36 | Сообщение # 24 
Бог форума

Сообщений: 1615
Репутация: 15
Награды за активность
За 100 Сообщений За 200 Сообщений За 350 Сообщений За 500 Сообщений За 1000 Сообщений За 1500 Сообщений

Награды за репутацию
5 10

Offline
Филипп Ванденберг - Дочь Афродиты

Отрывок из романа

В ночной тишине все еще раздавались крики раненых. Солдаты Аристида продолжали ходить с факелами в поисках раненых и выносить их с поля боя. Каллий взял из костра горящую сучковатую ветку и направился на северо-восток, в сторону болота, куда они загнали побежденных персов. Он хладнокровно смотрел на мертвых варваров, многие из которых все еще сжимали оружие. Казалось, что кое-кто из них смотрел на него и улыбался. Но это ужасающее зрелище не пугало его.

Не отойдя и пяти стадиев* от лагеря, Каллий наткнулся на искусно изогнутый персидский лук, украшенный сверкающим перламутром. Наклонившись, чтобы поднять его, Каллий заметил, что его сжимает окровавленная рука. Он наступил ногой на предплечье воина, пытаясь вырвать лук, но тот взревел как лев, раненный охотником, перевернулся, вскочил и упал на колени перед факелоносцем. По его жестам было видно, что он молит о пощаде. Каллий взялся за меч.

*Стадий — греческая мера длины, равная 184,97 м.

Тогда варвар сорвал с шеи что-то блестящее и протянул элевсинскому жрецу, благоговейно кивая головой. Каллий рассмотрел подарок в свете факела. Это была цепочка, сделанная из множества тонких золотых пластинок. Каллий с довольным видом спрятал украшение в карман.

Перс все еще стоял на коленях и судорожно растягивал губы, пытаясь изобразить на лице улыбку. Он размахивал руками и указывал в сторону болот, будто хотел сказать греку, что покажет ему, где находится огромное количество таких драгоценностей. Каллий оторопел. Все знали, что Ахемениды сказочно богаты. Их военачальники во время длившихся годами грабительских походов таскали с собой много золота и драгоценной утвари. Но Каллию казалось невероятным, что они спрятали свои богатства именно здесь, в Марафонской бухте.

Любопытство Каллия оказалось сильнее страха и опасений, что варвар заманит его в ловушку. Греческие воины были недалеко, и он в любую минуту сможет позвать их на помощь. Жрец вытащил меч и пошел за персом, освещая факелом каждый кустик и бугорок. Перед двумя кипарисами варвар внезапно остановился и, покопавшись в рыхлой земле, дал понять, что это место здесь. Факелоносец потыкал мечом в перекопанную землю и уперся острием во что-то твердое.

— Копай! — рявкнул он на вражеского солдата.

Перс начал голыми руками разгребать сухой грунт. Каллий поднес факел ближе. Варвар вытащил из тайника блестящий сосуд с ручками и с сияющей улыбкой протянул его греку, как бы говоря: «Видишь? Как я тебе и обещал…»

Каллий с жадностью схватил драгоценную вещь, удовлетворенно взвешивая ее левой рукой, и жестом дал понять, чтобы тот копал дальше. Перс опустился на колени и стал рыть дальше. Он извлек кувшин с крышкой, два браслета и несколько плоских блюд. Грек поднял факел высоко над головой, злобно посматривая вокруг, чтобы удостовериться, что за ними никто не наблюдает. Сквозь оглушительное стрекотание цикад изредка слышались крики греческих солдат, которые, обнаружив раненого, звали кого-нибудь на подмогу.

Каллий воткнул факел в землю, подошел к персу сзади, схватил меч обеими руками и вонзил его в спину врага. Тот издал булькающий звук и с предсмертным хрипом ничком повалился в яму. Когда грек вытащил меч из раны, кровь хлынула на золотую посуду, которую накрыл собой варвар.

Чтобы стереть кровь с меча, жрец вогнал его в землю. Подняв голову, он вдруг увидел перед собой изящную девушку. Короткий пеплум* был разодран, и сквозь мокрую ткань торчала по-детски острая грудь. Белокурые волосы прядями спадали на узкое лицо. Ноги были оголены до бедер. Прекрасный ребенок огромными глазами смотрел на Каллия, держа в руках украшенный перламутром лук мертвого перса.

*Пеплум — в Др. Греции и Др. Риме женская верхняя одежда из легкой ткани в складках, без рукавов.

Каллий вытер пот со лба. Неужели перед ним стояла сестра Аполлона — юная Артемида, вооруженная луком охотница, которая несла смерть? Это был не сон. Он мог бы поклясться Зевсом, что перед ним будто из-под земли возникла живая девушка, красивая, как богиня. Жреца передернуло от мысли, что она могла видеть совершенное им коварное убийство. Он медленно поднялся.

— Откуда ты? — спросил он по-гречески, потому что ни капли не сомневался, что перед ним гречанка.

Девушка молча указала луком в сторону берега.

— Ты что-нибудь видела? — нетерпеливо спросил Каллий.

Прекрасное дитя пожало плечами.

— Я тебя спрашиваю, видела ли ты что-нибудь? — заорал Калий и угрожающе придвинулся к незнакомке.

Она быстро замотала головой.

— Меня зовут Дафна, — сказала она дрожащим голосом. — Я с Лесбоса.

— С Лесбоса?

— Мой отец — Артемид из Митилини.

Каллий вытащил факел из земли и осветил девушку, будто не верил ей.

— А как ты перебралась через море? — спросил он и снова воткнул факел в песок.

Дафна посмотрела в сторону, откуда доносился шум моря, и объяснила:

— Варвары напали на острова Ионии, как дикие звери. Они разрушали, грабили и грузили на корабли все, что попадало им в руки. Они надругались над святилищами, мужчинами и женщинами...

— Над тобой тоже?

Дафна молча опустила глаза. Каллий неуклюже дотронулся пальцем до ее маленькой груди. Она отпрянула и с робостью посмотрела на него.

— Сколько тебе лет? — осведомился факелоносец и взял Дафну за подбородок.

— Я появилась на свет во время 69-й Олимпиады, — ответила она, отбросив волосы с лица. — Зевс подарил мне четырнадцать лет жизни.

По лицу Каллия пробежала самодовольная улыбка. Он молча отступил на несколько шагов. Не отводя от девушки взгляда, факелоносец наклонился, вытащил мертвого варвара из ямы, ногой затолкал в нее золотые сосуды и нагреб сверху немного песка. Потом, взяв факел в левую руку, а меч в правую, он медленно, с угрожающим видом подошел к Дафне.

— Пойдем! — тихо прошипел он, будто опасаясь, что его кто-то услышит. — Вперед!

Девушка широко раскрытыми глазами следила за каждым движением Каллия, но в ее глазах не было страха. Она чутко прислушивалась к шорохам и, казалось, готова была в любую секунду увернуться от него и броситься наутек.

— Пошли! — холодно повторил Каллий. Внезапно он споткнулся и упал ничком в затоптанную степную траву, которая сразу же загорелась от факела. Но Каллий не замечал этого. Вероятно, он ударился головой о рукоятку меча и на короткое время потерял сознание.

Дафна видела, как пламя быстро перебросилось на длинное одеяние мужчины. Развернувшись, она стремглав бросилась бежать в сторону лагеря греческих воинов. В бледном призрачном свете луны девушка то и дело спотыкалась о мертвые тела персов, пока наконец не достигла освещенного факелами лагеря. У ворот, возведенных на высоких повозках для снабжения, стояли на страже два гоплита в доспехах. Они скрестили копья, молча схватили хрупкую полуголую девушку и притащили ее к роскошной палатке военачальника, находившейся в центре лагеря. Тут же сбежались и другие солдаты, чтобы поглазеть на красивую пленницу.

Аристид, услышав крики, вышел из палатки.

— Мы поймали ее перед входом в лагерь! — доложил один из гоплитов и толкнул Дафну к военачальнику. Девушка упала у его ног, больно ударившись локтями. Лежа на земле, она повернула голову и горящим от гнева взглядом окинула мужчину, который обошелся с ней с такой грубой бесцеремонностью.

Аристид помог девушке подняться на ноги, но, прежде чем он успел задать ей вопрос, она, едва переведя дыхание, сказала:

— Не бейте меня! Я ионийка. Я на вашей стороне!

Военачальник движением руки приказал солдатам уйти в сторону.

— Откуда ты? — удивленно осведомился Аристид.

Дафна, запинаясь, сообщила, что персы угнали ее и отца с острова Лесбос. В суматохе начавшейся под Марафоном битвы ей с отцом удалось спрыгнуть с корабля. Она вплавь добралась до берега и спаслась, но Артемид погиб под градом вражеских стрел.

— Отдайте ее! Это наш трофей! — крикнул какой-то коротконогий солдат.

— Мы это заслужили! — проревел другой.

Остальные начали стучать мечами по щитам и скандировать:

— Сюда девушку с Лесбоса! Сюда девушку с Лесбоса!

Дафна посмотрела на военачальника умоляющим взглядом. Она отчаянно пыталась разгадать, о чем думает этот суровый на вид мужчина. Но ни узкие, плотно сжатые губы, ни холодный пронизывающий взгляд Аристида не выдавали, что происходило в его душе. Возможно, какое-то мгновенье он сомневался и едва не уступил требованиям гоплитов, но потом твердым голосом отдал приказ:

— Все на поле битвы! Готовьте костры для сжигания мертвых!

Солдаты неохотно повиновались. Некоторые из них продолжали ворчать и ругаться.

— Пусть придет Мелисса! — крикнул Аристид.

Один из рабов быстро подбежал к палаткам, стоящим в переднем ряду. Он откинул полог, и через некоторое время оттуда вышла женщина. На ней был длинный тонкий хитон без рукавов, который скорее подчеркивал, чем скрывал ее пышные формы.

— Ты звал меня, господин? — спросила она с улыбкой, которая тут же исчезла, как только она увидела Дафну.

— Мы поймали ее на поле битвы, — объяснил Аристид. — Она утверждает, что персы угнали ее с Лесбоса. Девушка говорит на ионийском диалекте. Ты должна взять ее к себе. По крайней мере, пусть она побудет пока рядом с тобой.

Мелисса подошла к девушке, внимательно осмотрела ее с головы до ног и мягко спросила:

— Как тебя зовут, дитя мое?

— Дафна, — ответила девушка, с восхищением глядя на большие, полные груди Мелиссы, которые плавно поднимались и опускались в такт дыхания их обладательницы.

— Дафна. — Мелисса улыбнулась. — Как возлюбленную Аполлона, которая убежала от его любви и была превращена им в лавровое дерево. Да не постигнет тебя подобная участь. — Она взяла девушку под руку и повела в свою палатку.

Внутри палатки Дафне открылся удивительный мир. Масляные лампы в сверкающих золотом канделябрах, расположенных на высоте человеческого роста, давали мягкий, теплый свет и отбрасывали волшебные, причудливо колеблющиеся тени на шафранно-желтые стены. С потолка свисал разноцветный балдахин, украшенный сияющими жемчугом шнурами, а плотно утоптанный земляной пол был покрыт драгоценными персидскими коврами. Дафна была очарована.

Больше десятка красивых, как Афродита, женщин, две из которых были ровесницами Дафны, сидели, лежали и потягивались на мягких финикийских подушках. И над всем этим великолепием висел дурманящий запах ладана, который курился в стоявших повсюду маленьких изящных ладанках. Здесь было уютно и тепло, но Дафна, скрестив руки на груди, зябко поеживалась. Она казалась себе голой.

Мелисса, по-видимому, угадала чувства девушки. Она указала на занавеску в углу палатки, за которой стояли огромные, раскрашенные в черный и красный цвета глиняные кувшины, наполненные водой с благовониями.

— Здесь ты можешь смыть с себя пыль, а рабыни-банщицы помогут тебе.

Дафна покорно позволила рабыням выполнить то, что им было поручено. Они сняли с нее разорванную одежду, обмыли ее тело ароматной водой и сделали легкий массаж, начиная с головы и заканчивая ступнями. Завернутая в пушистые полотенца, Дафна стала на колени, и рабыни, расчесав ее белокурые волосы, заплели их во множество тонких косичек. Посейдон, изображенный на одном из кувшинов, шел навстречу своей прекрасной супруге Амфитрите, которая выходила из моря в брызгах пены. На глазах Дафны картина вдруг ожила, и девушка почувствовала приятное головокружение. Казалось, в ее сознании причудливо переплелись явь и сон.

Далеко позади остались детство и юность, прошедшие на скалистом острове Лесбос, залитом солнцем, который находится по другую сторону моря. Еще недавно в кружке прекрасной Гонгилы из Колофона она изучала поэзию и философию легендарной Сапфо*, а ее повседневная жизнь была наполнена прекрасным искусством муз, утонченными обычаями и приятной домашней работой. Ее готовили к счастливому будущему рядом с любимым мужчиной. Но потом вдруг на горизонте появились корабли варваров с высокими парусами. На остров обрушился ужасный, нескончаемый град вражеских стрел. Половина жителей острова погибла, а тем, кто остался в живых, была уготована печальная участь: они стали добычей орды насильников и убийц, пришедших с юга из бескрайней Азии.

*Сапфо (Сафо) — древнегреческая поэтесса с острова Лесбос (ок. 610 — 580 гг. до н. э.).

Ее горячие молитвы, обращенные к Зевсу, были услышаны. Мойры* позволили Дафне и ее отцу спрыгнуть с корабля, на котором везли пленных жителей Лесбоса. В шуме и хаосе битвы под Марафоном Дафне удалось доплыть до аттического берега, но ее отец Артемид был принесен в жертву волнам Посейдона. Она выплакала все слезы, проведя несколько часов в страхе, печали и безнадежной тоске. Какой жребий приготовила для нее богиня судьбы Лахесис? Или неотвратимая Атропос уже перерезала нить ее жизни?

*Мойры — в греческой мифологии три дочери Зевса и Фемиды, богини судьбы: Клото прядет нить жизни, Лахесис распределяет судьбы, а Атропос в назначенный час перерезает жизненную нить.

Из-за занавески появилась Мелисса. Она принесла пеплум нежного цвета. Заметив растерянный взгляд девушки, женщина успокоила ее:

— Не отчаивайся, дитя мое. Афины одержали победу, хотя все заранее считали битву проигранной. Вся Аттика ликует. Мильтиад разбил войско персов!

Дафна молчала. Она сидела не двигаясь и, казалось, смотрела сквозь Мелиссу. Ее охватил страх. Мелисса подошла к тоненькой обнаженной девушке, привлекла ее к себе и нежно погладила по спине. Она почувствовала, как хрупкое тело девушки напряглось, как бы сопротивляясь, но затем Дафна сдалась и прижалась к ней.

— Не бойся, — ласково произнесла Мелисса. — Аристид избавил тебя от участи рабыни, вырвав из когтей гоплитов. — Она отступила на шаг и осмотрела Дафну. — Он, видимо, понял, что такую девушку, как ты, жалко было бы отдать одному-единственному мужчине.

Дафна вопросительно посмотрела на Мелиссу и сказала:

— Меня учили служить и быть в любовной связи с одним мужчиной. Я умею играть на флейте, петь и водить хоровод. Я знаю, как носить короткий пеплум и длинный праздничный наряд, чтобы привлечь к себе внимание.

— Вот это я и имела в виду, — перебила ее Мелисса. — Ты не из тех девушек, которые часто встречаются на агоре в сопровождении бдительного слуги. Большинство афинянок вялые, как мидийские бабы, глупые, как кулачные бойцы в Палестре, и бесполезные, как рабыни-пафлагонки. У тебя же тело натренировано, как у спартанки, а твоя речь звучит подобно одам Сапфо. Боги не допустят, чтобы ты провела свои дни в женских покоях какого-нибудь алчного похотливого изверга, который будет прятать тебя от всего мира и рассматривать свою супругу только как родительницу соответствующего его статусу количества крикливых детей. И это еще при условии, что твое приданое превзойдет его собственное состояние!

— Мой отец скопил приличное состояние, — подтвердила Дафна. — Он хотел дать его мне в качестве приданого. Но теперь, после персидского нашествия...

— Не думай об этом. Ты молода. Твои голова и тело — настоящее богатство, которого хватит на то, чтобы возместить все потери.

— Но я не хочу продавать себя! — с пылкостью возразила Дафна. — Дома, на Лесбосе, меня учили всем добродетелям жизни.

Мелисса улыбнулась.

— Добродетель! Разве это добродетель — пожертвовать свою жизнь какому-то мужчине только за то, что он будет заботиться о тебе: одевать, кормить и управлять твоим состоянием? Ты, как женщина, обладаешь теми же правами, что и мужчина. И ты ничуть не менее умна и сильна, чем эфеб*. Ты только посмотри на этих мягкотелых юнцов! — воскликнула Мелисса. — Когда они идут в школу, каждого сопровождает пустоголовый педагог, который носит доску для письма и присутствует на уроках, чтобы юноша не перенапрягся. В Спарте женщин обучают борьбе. Они сильны и считаются самыми здоровыми и красивыми среди всех эллинских женщин. А что наши юноши? Не успевают они выйти из детского возраста, как к каждому из них уже присматриваются минимум десять мужчин. Наши храбрые военачальники тоже не исключение. Ни Мильтиад, ни Аристид, ни Фемистокл*. Говорят, что вражда между Аристидом и Фемистоклом берет свое начало в соперничестве из-за красивого юноши Стесилая с острова Кеос. Каждый из них хотел иметь красавчика только для себя. С тех пор они соперничают где только могут. Это просто чудо, что афиняне выиграли битву, в которой принимали участие два ярых врага. Ведь они бились бок о бок!

*Эфеб (греч. ephebos) — юноша.

**Фемистокл (ок. 525—460 гг. до н. э.) — древнегреческий государственный деятель, афинский полководец.

— Но в этом нет ничего позорного, если мужчина любит мальчика, — заметила Дафна. — Боги Олимпа служат тому примером: Зевс любил Ганимеда, Аполлон — Гиакинфа, а Посейдон — прекрасного Пелопа. Ведь мужчины более красивый пол!

Мелисса в знак протеста взмахнула рукой.

— Я не говорю о позоре и осуждении подобных увлечений. Но где написано, что мужчины более красивый пол? Я, во всяком случае, считаю, что хоровод мальчиков во время гиакинтий* менее привлекателен, чем хоровод девочек в храме Афродиты в Коринфе.

*Гиакинтии — в Др. Греции трехдневные празднества в честь богов Аполлона и Гиакинта (Гиацинта).

— Ты что, всегда предпочитаешь женщину мужчине? — осторожно осведомилась Дафна.

— О нет! — Мелисса улыбнулась. — Разве я стала бы тогда гетерой? Чувствовать фаллос страстного мужчины... Это возбуждает женщину больше всего на свете! Но это не означает, что женщина не может желать любви и нежности со стороны представительниц своего пола. — При этих словах Мелисса нежно погладила девушку по розовому животу.

Дафна, испугавшись, отступила на шаг и быстро сказала:

— Я воспитана для самых благородных чувств.

— Клянусь Зевсом и его рожденной в пене дочерью Афродитой! — Мелисса громко рассмеялась. — Никто не оспаривает твоего благородства. Но только благородство выше человеческих сил и шатко, как тростник на ветру. Одному кажется наивысшей добродетелью то, что другому представляется порочным. Разве мы, гетеры, порочны, если идем с мужчинами на войну и отдаемся им, чтобы поднять их боевой дух? Ни один эллин так не думает, потому что их жены не рискуют быть рядом с ними на поле битвы. Но враги считают наше поведение порочным. В этом я уверена.

Дафна молча кивнула, надела чистый пеплум, отодвинула в сторону занавеску и, взглянув на остальных женщин, спросила:

— И они все?..

— Конечно. Десять самых желанных афинских гетер для десяти самых выдающихся афинских полководцев. И мы гордимся тем, что...

Мелисса не закончила фразу, потому что из ее рта неожиданно хлынула кровь, заливая одежду.

Дафна в ужасе смотрела на женщину. Она хотела закричать, но не могла произнести и звука. Девушка увидела, как широко раскрытые глаза Мелиссы закатились, она согнулась и упала ничком. В ее спине торчала стрела.

Остальные женщины, испугавшись, стали вопить и причитать. Одна из гетер указала на рваную дыру, зияющую в палатке.

***

После победы над персами агора в Афинах на целый день превратилась в сумасшедший дом. Страх и отчаяние последних дней уступили место невиданной доселе раскованности и всеобщему ликованию. С пыльных улиц, застроенных низкими глинобитными домами и мастерскими, на рыночную площадь, окруженную мраморными дворцами с колоннами, белокаменными храмами и позолоченными алтарями, высыпали тысячи людей.

Перед храмами Зевса и Ареса пылал жертвенный огонь. Его поддерживали одетые в белое жрецы, которые бросали на алтари огромные куски жирного мяса. Над центром города поднимался чад. Возвращающихся с битвы бойцов несли на руках, и все старались прикоснуться к их копьям, а если удастся, то и поцеловать их. Роскошные паланкины не могли пробиться сквозь толпу и подолгу стояли в окружении собравшихся на улицах горожан. Базарные воришки и нищие переворачивали корзины торговцев и собирали зеленые фиги и хрустящую выпечку, торопливо пряча добычу в свои карманы. Подростки с жирными завитыми волосами макали пальцы в горшочки с дорогими мазями, стоявшие на прилавках торговцев пряностями, и бросали в толпу стебли растений с терпким запахом. Торговцы тканями отчаянно сопротивлялись напору распоясавшихся эфебов, стараясь спасти свой товар: финикийские ткани и ковры, египетские кружева и сирийские вуали. Напуганные невероятным шумом на улицах, кудахтали куры, крякали утки, скулили собаки, мяукали кошки, ревели ослы и мычали коровы, которых афиняне держали в своих дворах.

— Мы победили! — снова и снова кричал народ. Пестро одетые музыканты со скрепленными обручем длинными волосами играли на цитрах и пели слащавые хвалебные песни в честь бога войны Ареса, которого павшие варвары напоили своей кровью. Другие что есть мочи восхваляли несущую щит и копье совиноокую Афину Палладу, защитившую город своей рукой.

На ступенях колоннады собрались фокусники, предсказатели и сутенеры. Фокусники проводили показательные бои. Они театрально били друг друга мечами и пиками, не нанося при этом никаких повреждений. Два слепых прорицателя сидели, скрестив ноги, и кричали толпе что-то непонятное. Сутенеры расхаживали с увитыми цветами посохами, похожими на фаллос. Со словами: «Хотите получить небольшое удовольствие?», — они предлагали пышнотелых рабынь всех цветов кожи и тщедушных мальчиков по таксе три обола* и выше.

*Обол — единица веса, а также медная, серебряная и бронзовая монета в Др. Греции и других странах Европы.

Мужчины на агоре составляли подавляющее большинство, потому что афинские женщины покидали дом очень редко и только в сопровождении мужа или гинеконома, мужчины-блюстителя нравственности. В этих случаях афинянки выходили шикарно разодетые, в длинных прозрачных нарядах с завышенной талией и глубоким декольте. Их волосы были завиты и собраны в затейливый пучок, а лица накрашены суриком и свинцовыми белилами. Чем светлее был тон на лице женщины, тем она считалась респектабельнее. Женщин, которые пробивались сквозь толпу в одиночку, толкали и дергали. Это были либо рыночные торговки, либо девушки сомнительного поведения, которым можно было отпустить сомнительный комплимент или даже сделать предложение, не прослыв при этом невежей.

Недалеко от места, где едкий запах сжигаемого мяса и ладана смешивался с отвратительной вонью, доносившейся от канала сточных вод, ругались две женщины из Алопеки, пригорода Афин. Ссора не заслуживала бы внимания, если бы это не были супруги известных мужей-полководцев, с ранней юности не знавшие никакой нужды: Поликрита, супруга Аристида, сына Лисимаха, и Архиппа, супруга Фемистокла, сына Неокла.

Они во весь голос спорили, чей муж сделал больше для победы при Марафоне. Пятидесятилетняя Поликрита орала с пеной у рта, обзывая Фемистокла неопытным выскочкой, который всегда больше говорит, чем делает. С этим никак не могла согласиться ее противница Архиппа, которая была на два десятка лет моложе, но ничуть не привлекательнее. Худая и длинная, с вечно унылым выражением на лице, она назвала Поликриту жалкой домоправительницей. Мол, супругой Аристида ее считать нельзя, потому что каждый в Афинах знает, что день он проводит в обществе красивых мальчиков, а ночь — с третьеразрядными гетерами. Это привело Поликриту в бешенство.

Все больше людей останавливалось, чтобы поглазеть на них.

— Это я не выполняю своих супружеских обязанностей?! — кричала Поликрита, стоя на другой стороне улицы. — Кто бы уже говорил, только не ты! Вспомни, как ты забросила старшего сына. Мальчик целыми днями болтался без присмотра, его укусила лошадь, и он умер! А твой муж Фемистокл потерял интерес к женщинам, с тех пор как во время хоровода мальчиков увидел этого красавчика Стесилая и стал засыпать его подарками!

— Да простят тебя боги! — Архиппа злорадно рассмеялась. — Не Фемистокл, а твой муж Аристид первым стал ухаживать за этим похотливым мальчишкой с острова Кеос! Он хотел подражать великому Солону*. Но иметь мальчика-любовника — еще не значит быть политиком!

*Солон (между 640 и 635 гг. — ок. 559 г. до н. э.) — древнегреческий государственный деятель и военачальник

Слушатели разделились на две группы и азартно подзадоривали ссорящихся женщин. Старый Мнесифил, сопровождавший жену Фемистокла, пытался успокоить ее. Он говорил, что и у того, и у другого мужа есть заслуги перед государством. Афинам нужны как мудрые и осмотрительные стратеги, так и смелые, отчаянные воины. Возможно, победа над варварами была достигнута именно потому, что Аристид и Фемистокл сражались бок о бок.

Но с этим никак не хотела соглашаться Поликрита. Напротив, попытка примирить их еще больше разозлила ее.

— Помолчи, ты, Мнесифил! — крикнула она, сверкнув глазами. — Этот задавака Фемистокл не кто иной, как твой воспитанник, пытающийся самоутвердиться интриган, который сует свой нос в государственные дела и военные планы, а сам ничего не смыслит ни в том ни в другом.

Не успела Поликрита произнести последнее слово, как Архиппа бросилась на противницу, и Мнесифилу с трудом удалось оттащить ее. Архиппа плевалась и визжала, угрожая выцарапать глаза этой уродливой шлюхе. Зрители улюлюкали и хохотали, с удовольствием потешаясь над разъяренными женщинами.

— Дорогу, дорогу слепому пророку Евфрантиду! — громко кричал маленький мальчик, пытаясь провести старика сквозь толпу. Левая рука слепого лежала на плече подростка, а правая сжимала палку, чтобы ощупывать ею дорогу.

Евфрантида хорошо знали в городе. Он родился слепым, и родители бросили его. Будучи тайным слушателем философских школ, он получил приличное образование. Однажды его предсказания сбылись, и с тех пор Евфрантид прослыл провидцем. Правда, он не пользовался таким авторитетом, как Тисамен из Элиса, в соответствии с предсказаниями которого строились военные планы. Но зато Евфрантид довольствовался всего лишь одним оболом, когда его просили предсказать будущее.

Афиняне расступились перед старцем. Кто-то бросил перед ним монету. Вслед за ней по мостовой со звоном покатилась вторая, потом третья, и один развеселившийся афинянин крикнул:

— Эй, старик, скажи нам, что ты видишь!

Мальчик поднял монеты. Евфрантид остановился, поднял голову и посмотрел невидящими глазами на небо.

— Что ты видишь? — снова повторил какой-то горожанин.

Старик задумался. В толпе больше не раздавалось ни звука.

— Я вижу двух мужчин! — произнес прорицатель.

— Вы только послушайте! — крикнул кто-то с презрительным смешком. На него зашипели и заставили замолчать.

Прорицатель продолжал:

— Я вижу двух мужчин и бабочку, шафранно-желтую бабочку, какие встречаются только на острове Лесбос. И мужчины пытаются поймать бабочку. Один падает, и бабочка попадает в сачок другого. Но и от него она снова ускользает.

— А кто эти мужчины? — спросил все тот же дерзкий афинянин.

Слепой Евфрантид помедлил, но потом ответил:

— Эти мужчины — Аристид и Фемистокл.

Афиняне начали гадать, какое отношение имеет к ним бабочка, быстро забыв о ссоре двух женщин, которых увели их сопровождающие. Слепой прорицатель тоже незаметно покинул толпу. Мальчик втиснул в руку старика три обола, и тот шепнул ему на ухо:

— Ты знаешь, малыш, я видел больше. Но иногда не стоит говорить людям всю правду об их судьбе.

Фемистокл спрыгнул с лошади и отдал поводья Фриниху. Тот с трудом успевал за другом, когда Фемистокл молча, сжав зубы, как одержимый гнал коня по холмам и узким тропам. Теперь он с высоко поднятой головой, выставив вперед мощную нижнюю челюсть, шел к ярко-желтой палатке гетер, из которой доносился душераздирающий плач. Два солдата с пиками, охранявшие вход день и ночь, подняли руки в приветствии. Фемистокл не обратил на них внимания и резко отодвинул полог.

Ему в нос ударил сильный запах фимиама. Плач и молитвы гетер, которые с обнаженной грудью и распущенными волосами оплакивали смерть Мелиссы, стихли. Посреди палатки, обнаженная, накрытая тончайшим покрывалом, лежала Мелисса. Казалось, что она спит.

— Как это случилось? — спросил Фемистокл, не отрывая взгляда от усопшей.

Ни одна из гетер не отважилась ответить. Полководец пришел в ярость и крикнул:

— Пусть придет Аристид!

Молчаливые гетеры испуганно расступились, когда вошел Аристид. Все знали о взаимной личной неприязни обоих и понимали, что сейчас можно ожидать чего угодно.

С выражением скорби на лице Аристид подошел к Фемистоклу и, глядя на Мелиссу, протянул ему руку.

— Твоя боль — наша боль, — печально произнес он.

Фемистокл отвел его руку и некоторое время, застыв, смотрел перед собой.

— Как это могло случиться? — наконец спросил он.

Аристид пожал плечами.

— Это произошло ночью. Мелисса разговаривала с девушкой с Лесбоса, беженкой, которую варвары оставили на поле битвы. Вдруг она осела на пол. Ей в спину попала персидская стрела.

Глаза Фемистокла, который до этого смотрел в одну точку, начали мигать. Аристид молча протянул ему стрелу. Тот потрогал острие, провел рукой по оперению и посмотрел на дыру в стене палатки.

Аристид кивнул.

— Там находится лагерь пленных варваров. Конечно... — Он сделал паузу. — До них далековато, более половины стадия. Ни один воин, кроме Геракла, не смог бы с такого расстояния произвести смертельный выстрел.

— Вы обыскали пленных? — наседал Фемистокл на Аристида.

— Мы заставили варваров раздеться догола, — ответил Аристид.

— И что?

— Ничего. У некоторых персов были обнаружены дорогие кинжалы, но никаких следов лука.

— Но это же персидская стрела! — заорал Фемистокл.

Аристид молчал.

Не говоря ни слова, Фемистокл выскочил из палатки и направился в сторону лагеря пленных персов. В нескольких метрах от него стояли аттические гоплиты, которые охраняли лагерь. Аристид бежал вслед за разъяренным Фемистоклом и умоляюще бормотал:

— Стражники ничего не заметили. Я допросил каждого из них. Ночью все было тихо.

— Но ведь откуда-то, видят боги, прилетела эта персидская стрела! — Фемистокл оттолкнул одного из гоплитов и вошел в лагерь. Темные, горящие ненавистью глаза уставились на него. Он чувствовал звериную ярость, которая исходила от варваров. Во взгляде Фемистокла была такая же ненависть. Пленники расступились, так что образовался живой коридор. Их было около сотни. Полководец с грозным видом подходил к каждому, бесконечно долго и холодно смотрел в глаза, а потом переходил к следующему, снова начиная игру.

Затем, едва сдерживаясь от ярости, он сказал хриплым голосом:

— Пытать каждого, бить кнутами, жечь каленым железом, пока кто-нибудь из них не сознается в совершении преступления. И пусть убийца умрет варварской смертью. Пусть его тело раздавят в жерновах.

Фриних подошел к Фемистоклу и осторожно взял его под руку. Он, жизнерадостный поэт, был другом Фемистокла и имел на него большое влияние.

— Покажи богам свою скорбь, — умоляюще произнес Фриних. — Но не смешивай гнев со своей печалью. Ибо то, что мы называем жизнью, возможно, является смертью, а наша смерть в своей основе — это и есть жизнь.

Фемистокл глубоко вдохнул и остановился. Перед ним стояла Дафна, девушка с Лесбоса, маленькая, изящная и хрупкая. Рядом с этим пышущим здоровьем мужчиной она казалась еще более миниатюрной и нежной, как цветок.

Не глядя на Фемистокла, она поспешила рассказать, как Мелисса приняла ее, выкупала, одела, а потом с гордостью заявила, что является гетерой самого выдающегося полководца...

— Замолчи! — перебил Фемистокл девушку. — Как ты сюда попала?

Дафна робко ответила:

— Варвары угнали моего отца Артемида и меня с Лесбоса. Мне удалось бежать, а отец утонул. Аристид обеспечил мне безопасность.

— Так-так. Аристид обеспечил тебе безопасность, — повторил Фемистокл, криво усмехнувшись. — Вообще-то, его больше интересуют юноши. — Зная, что Аристид стоит неподалеку от него, Фемистокл говорил достаточно громко, чтобы тот услышал его слова. — Как бы там ни было, — продолжал Фемистокл, — отправьте ее к остальным пленным и продайте на невольничьем рынке!

— Господин! — взволнованно воскликнула Дафна и упала к ногам полководца, который, не обращая на нее внимания, отвернулся. Вдруг в темноте что-то блеснуло. Аристид, держа меч в вытянутой руке, с наигранным спокойствием сказал:

— Девушка останется с остальными гетерами.

Не ожидавший такого поворота событий, Фемистокл не сводил глаз с клинка и не решался сдвинуться с места. Потом, пытаясь скрасить неловкость своего положения, он вымученно усмехнулся и сказал:

— Она является частью военной добычи и должна быть поделена между солдатами-победителями.

— Она гречанка, — возразил Аристид. Его голос звучал угрожающе. — Она говорит на нашем языке и, значит, должна быть так же свободна, как все граждане Аттики! — При этом он опустил меч.

Фемистокл тут же увидел свой шанс. Он вытащил меч и вызывающе бросил его рядом с собой на землю. Пригнувшись, как борец, ожидающий атаки противника, он медленно подошел к Аристиду, а затем резко бросился на него.

Аристид был физически слабее Фемистокла, однако обхватил его руками и попытался свалить. Все это произошло за считанные секунды, и Фриних только теперь опомнился и растянул соперников, взъерошенных, как боевые петухи. Пытаясь привести их в чувство, он крикнул, переводя дыхание:

— Разве недостаточно того, что варвары убивают наших самых отважных мужей? Так теперь афиняне должны убивать друг друга?

Аристид и Фемистокл, тяжело дыша, испепеляли друг друга ненавидящими взглядами. Конечно же, девушка была безразлична Фемистоклу. Будет ли военная добыча на пятьсот драхм* больше или меньше, не имело для него никакого значения. Но того факта, что за девушку заступился Аристид, было достаточно, чтобы безобидный эпизод превратился в судьбоносную драму. Фемистокл выпрямился, презрительно сплюнул и сказал:

— Хорошо, Аристид. Сделай ее гетерой. Но придет время, и эта девушка возжелает быть проданной на невольничьем рынке, чтобы стать верной служанкой какого-нибудь добропорядочного мужа.

***

Каждый раз, когда грубые стебли крапивы со свистом опускались на ее обнаженное тело, Дафна тихонько вскрикивала. Сначала она кривилась от боли, но это длилось недолго. Постепенно крики превратились в сладострастные стоны. Переворачиваясь с боку на бок, она подставляла свою покрасневшую кожу гетере Мегаре.

Удары Мегары становились все нежнее и, наконец, превратились в осторожное поглаживание. Две рабыни притащили ведра с горячей, настоянной на травах водой, вылили ее в глиняные миски, покрытые черной глазурью, и стали поливать Дафну.

— Твоя кожа должна быть розовой и нежной, как у богини с Кипра, — говорила Мегара, — потому что отдавать свое тело во время элевсинских мистерий — большая честь.

— Расскажи мне о мистериях! — попросила Дафна, лежа в бане на мраморной скамье. — Даже в Ионии рассказывают чудеса об этом таинственном священнодействии.

Мегара, такая же пышная, как Мелисса, взяла на себя руководство в доме гетер. Она приложила палец к губам и прошептала с серьезным видом:

— Знай, дочь Афродиты, что ни один человек, когда-либо побывавший за стенами элевсинского святилища, никогда ни словом не обмолвится о том, что он видел там. Поскольку, прежде чем ему позволят выйти за пределы храма, он должен торжественно поклясться, что все забудет. Элевсинские жрецы жестоки. Они карают смертью каждого, кто хотя бы намекнет о своем знании.

— А ты уже когда-нибудь бывала в Элевсине? — осторожно спросила Дафна.

По лицу Мегары проскользнула легкая улыбка. Она закрыла глаза и откинула голову, так что ее красивые рыжие волосы волной легли ей на спину.

— Это было десять лет назад, — вздохнув, сказала она. — Я была такой же юной и привлекательной, как ты, и меня переполняло чувство ожидания и перемен. Я тоже считалась тогда самой красивой гетерой, и меня выбрали для мистерий. Мне сказали, что я буду служить Деметре и Персефоне в их святилище. В мыслях я уже представляла, как в белом одеянии войду вслед за толпой кротких жрецов в храм, где витает запах ладана, и буду произносить благочестивые молитвы. Но потом... — Мегара вдруг резко прервала свой рассказ.

— Что потом? — Дафна поднялась. — Рассказывай дальше! Что произошло потом?

Мегара покачала головой.

— Ничего! Считай, что я ничего не говорила и ничего больше не скажу.

Сообщение отредактировал milagros - Среда, 30.12.2009, 22:37
 


WAVE WONDERS » Литература » Отечественная литература » Филипп Ванденберг
  • Страница 1 из 1
  • 1
Поиск:

Copyright MyCorp © 2021